Генри Лайон Олди 
Черное сердце

Сильные – 2

Автор; М; 2016
ISBN 978-5-389-12306-9
Аннотация

Тебя зовут Юрюн Уолан, Белый Юноша. Ты родился богатырем. А что? Обычное дело. Не ты первый, не ты последний. Твою невесту похищает великан из Нижнего мира, твою сестру похищает младший брат великана, тебе же предлагают в жены сестру похитителей – скорее чудовище, чем женщину. Семейная сага, говорит зрячий слепец Сарын-тойон. Она куда опаснее, а главное, подлее любых сказаний о подвигах. Ты убедишься в этом на своей шкуре, богатырь.
Новый роман Г. Л. Олди «Сильные» приглашает читателя в Трехмирье героических сказаний народов Севера, где за ожившими легендами древности встает призрак «теории времени» академика Козырева — живой легенды нашего века. «Черное сердце» -- вторая, заключительная книга романа.

Генри Лайон Олди
Сильные

Книга вторая
Черное сердце

Пусть расширится твоя голова!
Пусть будет стремительным твой полет!

«Нюргун Боотур Стремительный»

ЧАСТЬ ТРEТЬЯ
БРАТ БЕЗ БРАТА

ПРОЛОГ

Земля раскололась, но это случилось позже.
— Нет!
— Да!
— Нет!!
— Да!!
— Нет!!! Тысячу раз нет!!!
Жаворонок была девушкой благоразумной; вернее, стала благоразумной с недавних пор. Она зажала уши ладонями. Близнецы, случается, заранее предчувствуют действия и поступки друг друга. Вот и сейчас легкие девичьи ладошки вспорхнули двумя птичками, легли на розовые, изящно выгнутые ушки и прижались тесно-тесно за миг до того, как один не слишком благоразумный юноша изменился. Кюн Дьирибинэ, а для семьи просто Зайчик — прозвище, которое он ненавидел — стал выше ростом, шире в плечах, глупее лицом и стократ громче голосом.
— Ого-го! — откликнулось эхо за рекой. — Басах-тасах!
Ага, шепнули ушки ладошкам. Спасибо, вы спасли нас от глухоты.
— Нет-нет-нет!!! — сыпались камни с гор.
А мы в домике, хихикнули ушки. Не слышим. Они врали, эти хитрые ушки. Звук вопля раскачивал Осьмикрайнюю, как неуклюжие мужские руки — детскую колыбель. Толкался в подошвы сапог, дрожал в животе испуганным щенком. Тихо, маленький, не бойся! Спи-засыпай, чш-ш...
— Ну ладно, — согласился Зайчик позже, когда он усох, а тишина вернулась. — Пусть будет да. Тысячу раз да! Я сначала женюсь на Айталын, а уже потом уеду совершать подвиги.
— Уедешь?
— Да!
— Нет.
— Да!!
— Нет!
— Да!!!
Все повторилось: ушки к ладошкам, эхо за рекой. Правда, теперь к эху добавился треск: река намекала на скорый ледоход. Еще вчера — заснеженная пустошь, где ветер наметал сугробы, похожие на волны, сейчас река шумно завидовала небу. В прогалинах серых облаков, радуясь весне, уже блестели голубые полыньи, и вода рвалась им навстречу. Грозила взломать хрусткую корку, ринуться по течению бешеным паводком, затапливая берега. Синяя, как сталь, вода закачает косяки льдин, обгрызет их по краям, проглотит без следа. Был воин в доспехе, стал воин голый, в чем мать родила, и неизвестно, который страшнее, сильнее, яростней.
— Уеду, — с упрямством повторил Зайчик. — Женюсь, сделаю Айталын ребеночка и сразу уеду. Она будет сына воспитывать, а я — врагов убивать. А почему ты считаешь, что я никуда не уеду?
— Я?
— Ты!
— Я?!
— Ты!!!
— Я такого не говорила, — Жаворонок рассмеялась. Смеющаяся, она была чудо как хороша. А уж если ей удавалось довести брата до белого каления, так девушка и вовсе превращалась в красавицу. — Я всего лишь спросила: «Уедешь?» А потом ты орал «Да!», а я тихо отвечала «Нет...»
Зайчик фыркнул:
— Да ну тебя, вредину! Думаешь, одна ты знаешь, что я скажу, когда я еще и рта не раскрыл? Давай, отвечай! Почему я никуда не уеду после свадьбы?
— Это сложно для твоего боотурского ума. Но я попытаюсь. Почему ты прямо сейчас не уехал за подвигами?
— Потому что хочу жениться на Айталын!
— А почему ты не уехал раньше, полгода назад? Когда ты еще не хотел жениться на Айталын? Когда Айталын...
— Что Айталын?
— Ничего.
Жаворонок пожевала губами, с которых едва не сорвалось убийственное: «Когда Айталын еще не хотела женить тебя на себе!» И вернулась на менее опасную дорогу:
— Так чего же ты не уехал раньше?
— И ты еще спрашиваешь? Меня папа не пускал!
— А после свадьбы пустит?
— А после свадьбы я сам себе хозяин! Человек-мужчина!
— Значит, не пустит, — с беспощадностью боевой колотушки, прилетевшей кому-то в лоб, подвела итог Жаворонок. — А Айталын тебя пустит? За подвигами, а?
— Конечно! Я же ей ребеночка сделаю! Будет его носить, рожать, кормить... Зачем ей я? Только обуза...
— Ты-то зачем? Носить тебя, — Жаворонок размышляла вслух, загибая пальцы. — Рожать тебя. Хорошо, рожать не надо. Зато кормить! Одевать! Мыть! Обстирывать! И все это с ребеночком в животе. Точно, обуза. Я бы отпустила. Я бы пинками выгнала! Езжай, любимый, авось шею свернешь! Но я — не Айталын. Она тебя и с дюжиной ребятни в животе на цепь посадит. Зря, что ли...
— Что зря? Что?!!
Жаворонок прикусила язык, который, гад этакий, чуть не брякнул: «Зря, что ли, она тебя на себя женила?» И похлопала брата по могучему плечу:
— Не зря. Ничего не зря, Зайчик. Всё в самую меру. Итак, раньше тебя не отпускал за подвигами только папа. Теперь тебя будут держать двое: папа и жена. Затем трое: папа, жена и твой сын. Кстати, а почему сын?
— А кто? — изумился Зайчик.
— Например, дочка. Любишь дочек?
Зайчик скривился так, что Жаворонок согнулась от хохота в три погибели. Резь под ложечкой, голова кру̀гом, дрожь в обмякших коленках — по всем признакам хохот напоминал внезапный приступ болезни. Казалось, девушка с разбегу прыгнула из весны ранней в весну позднюю, заблудилась в зарослях болотного багульника, запуталась в ржавых ветвях, похожих на скрученный войлок, надышалась ядовитым дурманом. Эй, бегом назад, на свежий ядреный воздух! И трижды подумай перед тем, как шутить с братом новые шутки! Вдруг хи-хи да ха-ха — не самое страшное, что может приключиться с тобой?
— Ладушки, — кивнула она, успокоившись. — Сын, сын, кто же еще? Схватят тебя в шесть рук — вырвешься?
— В шесть глаз, — мрачно пошутил Кюн Дьирибинэ. — Папа меня глазами держит.
— Вот-вот! Папины глаза держат. Глаза Айталын слезами заливают. Сыночек моргает, глазенки блестят. Ну как, боотур? Хватит сил освободиться?
— Гадюка ты, — буркнул Зайчик. — Подколодная.
И вдруг воспрял:
— А ты, ты сама! Кто за Юрюна замуж выходит? Кто бегом бежит, спотыкается! Сыграем две свадьбы, сделает он тебе ребеночка... И уедет за подвигами! А я вместе с ним! Вместе мы от кого хочешь вырвемся!
— Вместе?
— Вместе!
— С Юрюном?
— С Юрюном, — в голосе Зайчика поубавилось уверенности. — А вы с Айталын останетесь детей нянчить...
— С Юрюном, значит? — гнула Жаворонок свое. — И с Нюргуном, да?
— А куда его девать? Он же телок безрогий! От брата ни на шаг! Придется брать с собой. Ничего, мы его живо к делу приставим! Он хоть и тупой, а здоровенный! Мы с Юрюном врагов бьем, Нюргун добивает! Тресь-тресь, бац-бац! Кырык! Вечером Нюргун костер разводит, мясо нам варит, похлебку...
— Из врагов?
— Почему из врагов? Мы тебе что, адьяраи какие-нибудь? Отберем у врагов добычу, из нее и сварим что-нибудь...
Зайчик огляделся: в свисте ветра ему почудилась дудка. «А что? — сказал бы на месте Кюна помянутый раньше Юрюн. — Обычное дело!» Увы, для юного Кюна Дьирибинэ, сына Сарын-тойона, дудка если и была делом обычным, то уж точно делом ненавистным до колик в печенке. Дудка — значит, отец. Отец — значит, запрет на вожделенное боотурство. Усохни, пела дудка. Никаких подвигов, пела дудка. Сиди дома, мелкий-мелкий, сопи в две дырки — вот что она пела, эта пакость-дудка. Иначе хуже будет! Поймав взгляд сестры, прочитав в нем понимание — и сочувствие, будь оно проклято! — парень выпятил грудь. С вызовом подбоченился: ерунда! Вот он я, Кюн-боотур, человек-мужчина!
Зачем я над ним издеваюсь, подумала Жаворонок. Зачем? Втыкаю иголки, дергаю, щипаю. Я что, получаю удовольствие от его бешенства? Он женится на Айталын, я выйду замуж за Юрюна. Все хорошо, все расчудесно. Что же я за дрянь такая? Мучаюсь сама не пойми от чего, терзаю брата... Мы же только что вернулись от Юрюна! И папа с нами ездил. И Кюн не боотурствовал; ну, почти. Вел себя достойно: на охоту ходил, при разговоре кивал. С Нюргуном палку перетягивал. Зря, конечно. Потом злой ходил, чернее ночи. Палку сломал, доску сломал. Пошел коновязь ломать — Юрюн догнал, успокоил. Сказал: я тоже Нюргуну проиграл. Ему и Мюльдюн-бёгё проиграл, когда прилетал. А я, значит, и Мюльдюну проиграл. С тобой так вообще не сяду. Посади Айталын, я и ей проиграю. Слабак я, вот беда. Кюн развеселился, плясать начал. Прибежала Айталын, дала ему подзатыльник — «Дурак! Чего топаешь?!» — он еще больше развеселился, тем дело и кончилось.
А вечером...
Кровь бросилась в лицо Жаворонку. Я не хотела подслушивать, крикнула она кому-то далекому, кто мог бы простить. Правда, не хотела! Само вышло, нечаянно. Вы же знали! Знали, что я в комнате! Да, под тремя одеялами. Да, сплю. Ну, вроде как сплю. Забыли про меня? Может, и забыли. Надо было встать и уйти. Может, и надо. Почему я не встала? Почему не ушла? Дрянь, дрянь, дрянь.
«Зайчик, — сказал папа. — Мне все труднее его удерживать. Ты спроси меня, на кого он похож. Нет, ты спроси!»
На кого, спросил Юрюн.
«На Уота. Близнецы, клянусь!»
Чепуха, сказал Юрюн. Ни капельки не похож. И глаз две штуки.
«Ты его не видел. Я про Уота — ты не видел, каким он был. Треть века назад он слушался меня. Плохо, через пень-колоду, но слушался. Усохни! — он и усыхал. Потом перестал. А сейчас, небось, вообще не разберет, о чем я ему талдычу.»
Ну и что, спросил Юрюн. То Уот, а это Кюн.
«Балбес ты, дружок, — сказал папа. — Уот меня слушался и перестал. Кюн меня слушается и однажды перестанет. А я понятия не имею, как этому помешать. После Кузни — я про вторую поездку — он вообще замкнулся, на контакт не идет...»
Куда не идет, спросил Юрюн. На что не идет?
«Не важно. Я еще удерживаю сына от лишнего боотурства, но это скоро закончится. Боюсь, он сорвется. Пойдет вразнос...»
Зайчику трудно, сказал Юрюн. Его надо понять. Ты пойми его, дядя Сарын.
«Но тебе ведь не трудно! — папа уже кричал. — Вот ты! Почему ты усохший ходишь, не жалуешься? Почему?!»
Я слабак, признался Юрюн.
«Это ты Кюна успокаивай! Слабак он...»
Да, слабак, упорствовал Юрюн. Ты просто не видишь, дядя Сарын. Я не рвусь боотурствовать, я быстро усыхаю. Я делаю это своей волей, потому что слабак.
«Своей волей, — повторил папа. В горле его клокотало, будто Сарын-тойон полоскал глотку лечебным отваром. — Своей волей, потому что слабак. Дружок, ты не устаешь меня удивлять...»
А ты не перебивай, сказал Юрюн. Дай закончить. Наш Зайчик...
Он так и сказал, подумала Жаворонок. Наш Зайчик. Мне было жарко-жарко, и вдруг стало тепло-тепло, спокойно-спокойно, как если бы он говорил обо мне, а не о моем брате.
Наш Зайчик, продолжил Юрюн, делает то же самое, что и я. Но он это делает по твоему приказу, дядя Сарын. Ты глыбой лежишь на нем, мешаешь встать, расправить плечи. Ты вообще понимаешь, слепой дядя Сарын, что значит для боотура — жить по приказу? Жить, не сопротивляясь? В плену? Даже если твой сторож — твой отец? Это невыносимо. Я удивляюсь, почему Зайчик еще не взбунтовался. Наверное, он очень любит тебя. Отпусти его, а? Если любишь, отпусти.
«Будет беда, — сказал папа. — Если отпущу, будет беда.»
Если не отпустишь, сказал Юрюн, тоже будет беда. Парень вырос, и надо выбирать из двух бед. Отпусти, а? Хотя кто я такой, чтобы тебе советы давать?..
«Слабак? — улыбнулся папа. — Или железный столб? Ось миров, а? От земли до неба?»
Шутишь, отмахнулся Юрюн.
«Шучу? — папа сделал вид, что обиделся. — К кому Нюргун привязан? Ко мне или к тебе? Ты для него и брат, и отец, и спаситель-освободитель. Тот, кто не бросил. А сказать тебе, дружок, что Нюргуну пока еще невдомек? Он всю жизнь был прикован к оси миров, он и сейчас к ней прикован. Просто ось изменилась. Ты — его ось, он — твой пленник. С таким-то безграничным доверием, и не пленник? Ты не освободил его, ты его переприковал. Как тебе такой оборот: переприковал? Перевел коня от одной коновязи к другой...»
Злой ты, сказал Юрюн. Злой ты сегодня, дядя Сарын. Ну тебя в задницу.
«Ты можешь послать его в задницу, — подхватил папа, — и он пойдет. Ты способен заставить его делать все, что угодно. Не расширяться, даже если этого требует его природа; терпеть боль и оскорбления; толкнуть на любой поступок. Нюргун абсолютно подчиняем и управляем, но подчиняется он одному человеку в мире, управляется одним-единственным человеком. Больше никому он не позволит обуздать себя, помня плен. А тебе он позволит все. Ну почему, почему мой сын другой? Почему он не разрешает мне то, что разрешает Нюргун тебе? Насколько было бы проще...»
Мне теперь что, спросил Юрюн. Гнать Нюргуна прочь? Самому уехать? Освободить брата от себя?! Подарить тебе Нюргуна взамен сына?! Что ты предлагаешь?
«Ничего, — вздохнул папа. — Пойду я.»
В задницу, спросил Юрюн.
«В постель. Поздно уже, спать пора...»
Ты ошибся, папа, подумала Жаворонок. Ошибся насчет Нюргуна. Из старого плена в новый? Добровольного плена не бывает. Такой плен зовется дружбой или любовью. Если выбрал сам, значит, ты не в плену, а на свободе. Уж я-то знаю! Нюргун выбрал, он свободен. Я выбрала, я свободна. Зайчика заставили, он в плену. Вот и рвется из пут...
— Ты чего молчишь? — спросил Кюн.
— Мечтаю. О твоих подвигах.
— А что? И совершу!
— Совершишь. И вернешься домой.
— И вернусь!
— А дома — папа. Слышишь дудку?
Позже Жаворонок никак не могла вспомнить: сначала она испугалась, а потом Кюн закричал — или наоборот, сперва был крик, а потом испуг. И что такого она сказала? Ну, подвиги. Ну, папа. Хочешь, значит, уехать? Тогда помни, что дома ждет папа, способный одним взглядом превратить тебя в обезумевший муравейник... Если Зайчик хотел взбеситься, мог бы сделать это раньше, когда сестра обижала его сотней разных способов. Нет, нашел время и место! «Боюсь, он сорвется, — вспомнила девушка слова отца. — Пойдет вразнос.»
Но почему именно сейчас?!
Ледоход, невпопад подумала Жаворонок. Река взломала лед. Вырвалась, стряхнула обузу, грызет льдины клыками, белыми от пены. Да, я слышу. Весна, все хорошо. Как говорит Юрюн? Обычное дело. Картина ледохода — девушка пряталась за нее от итога собственных проказ, как дети прячутся под оленьими шкурами от ночного кошмара.
— Ы-ы-ы-ы-ы!!
Кюн Дьирибинэ сделался огромен. Сверкающий доспех, шлем, надвинутый на лоб, копье грозно воздето к небесам — Зайчик был подобен лосю, готовому схватиться с рогачом-соперником из-за самки. В бессвязном вопле боотура сошлись все звуки боя. Свист меча, хряск кожи под лезвием, хруст сломанной кости. Гул колотушки, упавшей на зерцало панциря. Визг лопнувшей становой жилы. Звон, хрип, грохот. Падение тела. Удар кулака в скулу. Топот, вой; вороний грай над полем с мертвецами. И мечта, заветная мечта, что все это произойдет, случится, воплотится в жизнь. От этой истошной, громовой мечты содрогнулись горы.
Сюда, звал обезумевший Зайчик. Сюда, ко мне.
Хоть кто-нибудь!
Его услышали, и земля раскололась.

ПЕСНЯ ПЕРВАЯ

Эй, кривая рожа,
Кровавая пасть,
Голень — ярмо,
Черный плут,
Гораздый на воровство!
Эй, ты, адьарайский сын,
Клочок убегающих туч!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Так, не так и мы, бездельники

— Так!
— Не так!
— Так!
— Не так!
— Дурак!!!
Из угла за нами с опаской наблюдал Нюргун. Супил брови, облизывал губы. Он терпеть не мог, когда мы с Айталын ссоримся. На его круглом, лоснящемся от пота лице прямо-таки отпечаталось знаменитое, тяжелей горы и угрюмей грозовой тучи: «Не люблю!» Если оно еще не прозвучало, так только потому, что Нюргун до конца не был уверен: ссоримся мы взаправду или всего лишь ласково беседуем.
— А мама так делает!
— Нет, не так!
— Так!
— Нет!
— Ну почему? Вот смотри: я налима разморозила?
— Разморозила. А мы его поймали.
— Я поймал, — подал голос Нюргун. – Давно. Люблю.
— Ну хорошо, — согласился я. — Ты поймал налима...
Я содрогнулся, вспомнив эту рыбную ловлю. Алатан-улатан! Нет, в детстве я тоже, случалось, ловил налима руками. Днем, в летнюю жару, рыба прячется под камнями, корягами, в придонных норах. Ты раздеваешься, лезешь в речку голышом и шаришь в укрытиях. Нашарил? Ныряй и хватай добычу за жабры. Если мелочь, один палец в рот, другой — под жабры. Налим скользкий, верткий, иначе его не удержать. Но поздней осенью? В холоднючей воде? Когда река вот-вот встанет, оденется в ледяную броню?! Я ждал на берегу, и то меня бил озноб. А Нюргун плескался, нырял, хватал, выбрасывал на прибрежные камни... И не пустяк с хвостом, а матерущих рыбин весом с трехлетнего мальчишку! «Вылезай! — кричал я ему. — Простудишься!» Он хмурился, уныло шлепал на мелководье. Вылезать ему не хотелось, но мое слово слишком много значило для Нюргуна. «Ладно, — сдавался я. — Возьми еще парочку, и хватит...»
— Ты поймал, я заморозил. А ты, сестричка, разморозила. И решила сварить балхай. А что? Обычное дело. Отрубила ты налиму голову, вынула потроха с икрой...
Я содрогнулся второй раз, вспомнив, что значит это безобидное, это смертоносное «решила сварить». Как мы выжили, ума не приложу. «Топор!» — и кухонный топорик свистит у меня над ухом. «Нож, сюда! Живо!» — и остро заточенный нож на лету срезает прядь волос с макушки Нюргуна. «Эй, доска! Да не ты, балбесина! Разделочная доска!» В последний момент я отпрыгиваю, доска краем чиркает меня по щеке и уносится к грозной Айталын-боотурше. Ой-боой! Как же мы, человеки-мужчины, скакали! «Ложка! Ложка с дырками! Миска...» Хрясь, тресь, бряк! Пар столбом, вода кипит, рыба варится. Запах — до Седьмых небес. Папа с мамой, небось, принюхались: «О, чуем! Наша дочка стряпает!» Вот тогда-то Нюргун забился в угол, расплылся в улыбке и заявил: «Люблю!»
Ну, это случилось еще до нашего спора.
— Отрубила! — Айталын подбоченилась. — И вынула!
— И сварила, — кивнул я. — И ложкой размешала.
— Размешала!
— И пестиком растерла. И кости выбросила.
— Выбросила! Как мама!
— Ага, точно.
— И заправочку кисленькую! Остренькую!
— И заправочку.
— Так чего ж тебе, чиччику драному, надо? Садись, ешь!
— Мама, — начал я, наслаждаясь каждым словом, — у нас терпеливая. Она балхай ставит в холодок. Ждет, пока застынет. А печеночку мама разминает и сверху кладет, горкой. Прямо на студень. Красотища! Мама ждет, не торопится. А ты из котла в миски — хлюп! Ешьте, братики! Обжигайтесь! Бегом сварено, бегом съедено... А еще говорила, что хочешь Мюльдюна побаловать!
— А вот и побалую! Прилетит Мюльдюн, ему и остынет. Ему и застынет! Ему с печеночкой! А вы, бездельники, перебьетесь...
— Летит, — сказал Нюргун.
— А ты молчи! — напустилась на него Айталын. — Будешь мне тут! Будешь... Стой!
Нюргун встал.
— Нет, сядь!
Нюргун сел.
— Да что ты скачешь? Ты повтори! Что ты сказал?
— Летит, — повторил Нюргун.
И для верности ткнул пальцем в потолок:
— Мюльдюн летит.
— Уже? Ой, я побежала! Я встречать...
И моя драгоценная сестричка опрометью выскочила за дверь. «Доха! — услышал я. — Шапка!» Не помню, рассказывал я вам или нет, но Айталын умудрилась приучить одежду откликаться на зов. Сестра бежит, доха летит вслед, догоняет. Я сколько ни пробовал — ни в какую! Кричу, горло сорвал — хоть бы сапог прискакал, что ли?
— Еда, — Нюргун прервал мои размышления. — Вкусно.
— Смотри, не обварись.
— Горячо. Люблю.
И он сел к столу хлебать балхай. Встречать нашего старшего брата Нюргун, судя по всему, не собирался.

2
Можно?

Облако кружило над домом.
Если верить другим облакам, стоячим, ветра не было вовсе. Если верить этому облаку, ветер сошел с ума. Или, что вернее, Мюльдюн сошел с ума. По какой причине он наматывал круги над нашей крышей, а не спускался на загодя расчищенное место у крыльца, я знать не знал. Я просто беспокоился. Скажете, зря? Может, и так. Но из всех путей Мюльдюн-бёгё обычно выбирал кратчайший. Ему было проще напролом, чем в обход. И вот на̀ тебе...
— Давай! — надрывалась Айталын. — Дава-а-ай!
И махала рукой.
Мюльдюн не давал. Кружил и кружил, словно шутник-табунщик пристегнул ездовое облако к коновязи ремнем-невидимкой. Эй, Мюльдюн, подумал я. Ты чего? Ты кого-то высматриваешь? Нюргуна, что ли? Мы с сестрой на виду, значит, Нюргуна. А зачем тебе его высматривать? Болван, ответил мне Мюльдюн. С кем ты разговариваешь? Со мной?! Ты сам с собой разговариваешь. Сам себе объясни, и отстань от меня.
— Дава-а-а-ай!
Облако оставалось в небе.
— Анньаха! Анньаха!
Это Мотылек. И Нюргунов Ворон. Кони ржали в конюшне, привествуя гостей. За зиму они — кони и облако — привыкли друг к другу, чуяли прилет Мюльдюна, радовались. Садись, ржали кони. Чего ты медлишь? Мюльдюн боится, подумал я. Нет, глупости. Нет, боится. Да ну, чепуха. Рядом с Мюльдюном есть кто-то, кто боится? И силач Мюльдюн из-за чужого заячьего сердца гоняет облако туда-сюда? Показывает трусливому кому-то: вот Юрюн, вот Айталын. Они хорошие, добрые. А что ссорятся, так это балхай виноват. Горячий балхай, вот и ссорятся. Они сейчас помирятся, мы и спустимся. Не бойся!
— Давай! — заорал я.
И тоже рукой замахал. Даже двумя руками.
Облако только меня и ждало. Легче пушинки оно скользнуло вниз, прокладывая к земле путь, похожий на витую березовую стружку, и с влажным чмоканьем опустилось перед крыльцом. Как землю поцеловало, да. Не двигаясь с места, боясь спугнуть трусливого кого-то, я смотрел, как пушистый бок облака изменяется, словно балхай — дался мне этот балхай! — на холодке, превращаясь из густой похлебки, курящейся паром, в студень, из студня — в плотную, слипшуюся кашу. Ложка выскребла в каше ямку, наружу бочком выбрался Мюльдюн, нет, не Мюльдюн...
— Мама! — закричала Айталын.
И вдруг расплакалась:
— Мама! Он сказал, что я!.. что ты!.. балхай ему горячий!..
Похоже, не один я сегодня уперся лбом в похлебку из налима. Смущенный, с ушами-кострами, пылающими отсюда до небес, я топтался на месте. Айталын же со всех ног бросилась вперед и чуть не сшибла маму прямо на Мюльдюна. Наш старший брат раскрыл объятия, готовясь схватить в охапку обеих женщин, и схватил бы, удержал, но мама оказалась сильнее, чем думалось вначале. Мне сперва вообще померещилось, что мама еле стоит после долгой болезни. Бледная, губы дрожат. Глаза припухли, красные. Ну, вы меня поняли. У вас есть мамы? Они болеют иногда? Вот-вот, и я об этом.
— Мама!
— Доченька... взрослая совсем...
Стою я, значит, Юрюн Уолан. А возле облака — Мюльдюн-бёгё. Братья-боотуры, сила и силища. А между нами — человеки-женщины. Обнимаются, плачут. Носами шмыгают. Глупости всякие говорят. Щеки друг дружке обнюхивают, макушки. Волосы ерошат. Короче, жеребячьи нежности, стыд и позор. Нам бы с Мюльдюном хмыкнуть да отвернуться. А мы уставились на них, будто у нас шеи в плечах застряли. Мюльдюн набычился, как перед дракой. Желваки на скулах катает. А у меня по щеке что-то течет. Горячее, мокрое. И чую я, что сейчас сорвусь с крыльца, дурак дурацкий, рвану бегом, и пусть Айталын обзавидуется, потому что мама, и столько времени прошло, и не надеялся, и мама, и опять мама...
— Мама?
Нюргун встал рядом. Он сопел мне прямо в ухо. Я чуть не оглох, так он сопел. От Нюргуна пахло вареной рыбой. И кисленькой заправочкой. И крепким мужским по̀том. И чуть-чуть можжевельником. В начале зимы я совершил подвиг — уговорил его спать в «можжевеловой» спальне. Ладно, зачем врать? Не я уговорил, а он согласился. Уж не знаю, на лежаке он там ночами валялся, или у стены стоял. Наверное, стоял. Спать, как все, Нюргун так и не научился.
— Можно? — спросил он.
— Можно, — кивнул я.
Клянусь, я понятия не имел, о чем он спрашивает, и что я разрешаю. Голый по пояс, густо заросший черным волосом, Нюргун побрел к маме. Айталын выскользнула из маминых объятий, отошла на шаг в сторону. Сестра следила за Нюргуном, как охотник — за чужим псом, чьи повадки ему неизвестны. Только посмей, предупреждала Айталын. Ты только посмей! Понял? Если честно, я ничегошеньки не понял. А Нюргун, должно быть, и не видел сестры. Он и мамы, по-моему, не видел. Брел, свесив голову на грудь: топ, топ, топ. Я лишь теперь заметил, что он вышел из дома босиком. Вот, добрел. Стоит, глядит себе под ноги
Сейчас дырку в земле провертит, взглядом-то.
Я вспомнил день его освобождения. Я, считай, вернулся туда, во чрево железной горы. Вот, стучат зубчатые колеса. Вот Нюргун обнюхивает Умсур — бесстыже, по-звериному, там, где люди не нюхают при свидетелях. Вот он обнюхивает меня, булькая носом. Умсур вздрагивает, а я ухмыляюсь, до скрежета зубовного боюсь не вовремя обрасти доспехом и взять в руки меч. Вот он прокусывает мне губу, и моя кровь попадает ему в рот. Я разгребаю Нюргуну волосы, и понимаю, что у него мои глаза. Нет, мамины. Нет, это у нас обоих мамины глаза.
— Можно? — еще раз спросил Нюргун.
— Да, — ответил я. — Можно.
— Маленькая, — объяснил Нюргун. — Боюсь поломать.
И обнял маму так, словно она могла рассыпаться в любой миг.

3
Солнышко в тени

— Ты изменился.
— Время, мама. Я вырос.
— Я тебя боюсь. Я думала, что боюсь его. Я ошиблась.
— Не бойся меня, мама.
— Перед ним мне стыдно. Очень стыдно. А тебя я боюсь.
— Почему?
— Я никогда не знаю, что ты сделаешь в следующий момент. И в детстве не знала, и сейчас. Все хорошо, но вдруг ты берешь и все ломаешь. Или все плохо, а ты раз, и все чинишь. И говоришь: «А что? Обычное дело...» А знаешь, что хуже всего?
— Что?
— Я не понимаю, как лучше: когда сломали или когда починили...
В углу заворочалась Айталын. Мы с мамой сидели на кухне, и сестра явилась сюда спать. Ну да, я помню: не спать, а сидеть с нами до утра. Чтобы сидеть было удобней, Айталын прихватила с собой груду одеял высотой с гору Кюн-Туллур, залезла на самую верхотуру, укрылась дохой, как перевал облаками. Вон, сопит в две дырки. Небось, пятый сон видит: как сидит с нами до утра, беседы беседует.
Ночь клубком свернулась вокруг дома.
— Папа сказал: поезжай. Я и собралась...
— Папа?!
— А что? Обычное дело. Видишь, я тоже умею, как ты. Папа сказал: это правильно. Это соответствует закону. Мать хочет видеть сыновей, мать едет к ним. Обычное, обычное дело...
— Вряд ли в нашей семье оно такое уж обычное.
— Ты давно не был на небесах, Юрюн. У нас многое изменилось. Когда ты освободил Нюргуна... Ты вообще представляешь, что ты натворил?
— Освободил Нюргуна. Твои слова, мама. Вот что я натворил.
— Ты сломал жизнь своей семье. Я, папа, Мюльдюн, Умсур — мы все время думаем о вас. Едим, спим, прибираемся, встаем, садимся — вы, только вы, никто, кроме вас! Уехав, ты поселился у нас навсегда. Зачем ты это сделал с нами?
— О нас? Вы думаете о нас — или о Нюргуне?
— Не придирайся к словам. Да, о Нюргуне. Мюльдюн рассказывал тебе, что папа, считай, поселился на веранде? Раньше хоть спал под крышей, или ужинал... По вечерам я зову его в дом, а он молчит и смотрит на горы. Утром я приношу ему завтрак, а он молчит и смотрит.
— Раньше было точно так же, мама.
— Раньше мне было все равно. А теперь не все равно. Перед сном я молюсь Белому Владыке. Прошу, чтобы закон нарушали почаще. Тогда папа хоть как-то приходит в чувство. Но Белый Владыка не слышит мои молитвы. А может быть, закон нарушают часто, просто папе на это плевать. Умсур болеет: худая, бледная, еле ходит. Мюльдюн через день летает драться. Находит кого-нибудь и дерется. Он когда дерется, меньше думает. А когда не дерется, больше думает, и все о Нюргуне. Ты что-то поломал, Юрюн, или наоборот, срастил, и оно теперь болит, дергает...
Я налил себе брусничного отвара. Целый день мама была прежней, знакомой. Как сто лет у нас прожила! Мела, мыла, драила; чинила одежду, готовила еду. Айталын хвостом таскалась за ней. Казалось, стоит моей сестре отвернуться, упустить маму из виду — и вот, нате вам, сгинула без следа! Следом таскался Нюргун. Обниматься он не лез, да и мама вела себя так, будто растила Нюргуна с колыбели. Командовала: подай-принеси, держи-тащи! Стой, не вертись! Нюргун держал, подавал, тащил. Терпел, пока его обмеряли — мама собралась шить новую рубаху. Ел, как не в себя — послушные мальчики, объяснила мама, хорошо едят. И только ночью, когда Нюргун без возражений убрел в спальню, а Айталын прикорнула на ворохе одеял, я увидел ту маму, которая прилетела на самом деле.
А Мюльдюн убрался прочь. Еще утром. Представляете? Даже в дом не зашел. Сейчас, слушая маму, я с опозданием сообразил: вдруг ему драться приспичило? Вот я отвар пью, а он дерется, а? Нужно ему позарез, чтобы лишнего не думать...
— О чем там думать, мама? О ком? Ну, обо мне — еще ладно. Я у вас вырос. А с Нюргуном ты и папа, если по правде, незнакомые вовсе...
Я уже говорил вам, что очень честный? И очень глупый.
— Ты что-то сломал, Юрюн. Если бы ты это не сломал, я бы к вам не прилетела. В тени папы жить уютно: дом, кухня, дети. Помнишь, какая я была?
— Помню. Ты была солнышко.
— Ага, солнышко в тени. Ты вернул нам Нюргуна, мальчик мой. То, что ты увез его на землю...
— В Средний мир, мама.
— Не важно. Это ничего не значит. Ты его увез, и теперь Нюргун все время с нами. Днем я думаю о нем, ночью вижу сны о нем. Я спрашивала папу, Мюльдюна, Умсур — у них точно так же. Сны из жизни, о которой ты ничего не знаешь. Мюльдюн гуляет с Нюргуном во дворе. Играет в мяч за гаражами. Я кричу им, чтобы шли обедать...
— Во что играет? Где?!
— Не важно. Я готовлю Нюргуну полоскание: у него ангина. Умсур учит его азбуке. Мы сходим с ума, мальчик мой! У нас теперь две жизни, и я не знаю, какая из них первая. Но чаще всего, ужасней всего...
— Не надо, мама. Хватит.
— Нет, ты послушай. Чаще всего нам снится больница. Нюргун лежит на койке, а мы сидим вокруг. Вся семья, кроме тебя. Или бродим по больничным коридорам, ищем выход, хотим сбежать. Выхода нет, мы снова возвращаемся в палату. На стенах — зеркала. Наши отражения идут, стоят, бегут, а рядом — Нюргун. Он не винит нас. Кивает, молчит. В этих снах время остановилось, будущее исчезло. Мы ненавидим больничные коридоры, но сидеть в палате еще хуже... Ты не понимаешь меня? Я вижу, что не понимаешь. Это, наверное, хорошо. Я люблю тебя. И Айталын люблю, и даже Нюргуна. Лети к ним, велел мне папа. У них попустит. У них ты сумеешь выспаться по-человечески...
— Иди спать, мама. Тебе нужен сон.
— Я не хочу спать. Я подписала разрешение, Юрюн. Я его подписала...
— Разрешение?
— На использование Нюргуна в эксперименте. Не старайся меня понять, просто слушай. Я должна выговориться, иначе не засну. Конечно, легче всю вину свалить на папу. Он уговорил меня, объяснил, что все тип-топ, комар носу не подточит. Тип-топ, значит, по закону. Папа — юрист, я поверила ему. Не сразу, но он сказал, что так будет легче, и я сдалась. Думаешь, почему папа много пьет? Он хочет забыть, хочет и не может. Забыть, исправить — или хотя бы умереть... Каждый платит за совершённую подлость, и каждый платит по-своему. Когда Нюргуна увезли, я с головой ушла в работу. Моталась с участка на участок...
— В работу? Ты работала, мама?!
— А что? Обычное дело. Не скажу, что вытачивать зеркала в скалах — такая уж рутина для горных инженеров, но платили хорошо. Мы делали копию тибетских зеркал, в меньшем масштабе...
— Зеркала Козырева?
— Откуда ты знаешь?! Ты тоже видишь сны?!
— Нет, мама. Я сплю, как убитый. О зеркалах Козырева я слышал от Сарын-тойона. Он сказал: расстройства аутического спектра, согласие родственников. Эксперимент запретили, как антигуманный и противозаконный. Папа, сказал он, голосовал за запрет. Не надо, мама, не плачь. Ну не плачь, а?
— Ложь! Сарын лжет!
— Не кричи, Айталын разбудишь...
— Папа голосовал за запрет?
— Не кричи, прошу тебя...
— Антигуманный? Противозаконный? Мне объяснил, что все тип-топ, а сам голосовал против? Зная, что голосование — фикция, отвод глаз? Что Нюргуна все равно введут в кому? Положат в железную колыбель?! Прикуют к оси миров?!
Мама задохнулась. Уронила голову на руки, еле слышно завыла волчицей. Две жизни, вспомнил я. Две жизни, и она теперь не знает, какая из них первая. Путается, несет околесицу, внятную только ей. Наверное, хорошо, что я ее не понимаю. Понимал бы, стали бы мы выть вдвоем. А так ничего. Так жить можно. Ну и что, что эта мама не похожа на прежнюю? Я тоже вырос.
— Дать тебе воды?
— Дай, пожалуйста.
— Вот, пей.
— Сарын, хитрая бестия! И ведь молчал! Тебе признался, а мне?!
— Я — балбес, мама. Признался? Сарын? Мне?! Чурбан, и тот умней Юрюна Уолана. Зеркала еще эти, гори они огнем! Дядя Сарын спрашивал про зеркало вокруг Нюргуна. А ты: зеркала в скалах... Это же совсем другие зеркала, правда? Зачем ты их вытачивала?
— Говорю же, копировали тибетские. Зеркально-пирамидальный комплекс «Город богов»: «Дом счастливого камня», «Зеркало царя смерти»...
— Ну вот! Хорошая работа, честная...
— Не притворяйся, ты не умеешь врать. Вон, уши красные. Балбес ты мой дорогой, как же славно, что у тебя все в порядке! И спишь ты как убитый, и мамины глупости тебе что птичий язык... И сидим мы на кухне. Люблю кухню, век бы тут просидела. Честная работа? Что я строила? Для чего? Для кого?! Только Нюргун был в фокусе зеркал — или мы все?
— Кто мы? Ученый улус?
— Ученый улус! Королевство Дёмхень-хотун, мы спим? Ждем поцелуя принца?
— Все тип-топ, мама. Я правильно говорю?
— Ты? Правильно.
— Все тип-топ, а завтра будет еще больше тип-топ. Давай спать, а?

4
Боотурская весна

— Спать? Да, спать пора, — мама легонько погладила меня по руке. — Уснул бычок...
Я вспомнил, как ныл по вечерам: «Мам, сказку! Ну последнюю! Ну пожа-а-алуйста!» Я ныл, а она меня-вредного убаюкивала песенкой про бычка. Пела-напевала, а я бурчал: мол, рано еще... Глянул в окно — и впрямь рано. Или, наоборот, поздно. Светает уже. Всю ночь проболтали!
— Я у вас погощу, ладно?
Прежняя, увидел я. И мама, и улыбка.
— Ты не против, Юрюнчик?
— Шутишь? — у меня аж горло перехватило. — Живи, сколько хочешь. Хоть навсегда оставайся! Места полным-полно, мы рады... Айталын вообще от счастья рехнется! Она знаешь как за тобой скучала?
В детстве я на Юрюнчика ежом щетинился. Я ведь кто? Юрюн Уолан, человек-мужчина! Взрослый! Оказывается, надо было уйти из дома, помотаться лисьим хвостом от Бездны Смерти до Восьмых небес, послужить нянькой старшему брату, чтобы выяснить, как же мне этого Юрюнчика не хватало! Мамы не хватало. Ее улыбки. Слабой руки на моем запястье. Мягкого света...
Мама снова светилась. Пусть и не так, как в былые годы, когда тебя с головой накрывало теплой волной. Она мерцала, будто вспоминала, что это значит — светиться. Ничего, мама. Все в порядке. Ты будешь светиться как раньше. Даже лучше. Вспоминать — это ведь проще, чем учиться с самого начала?
Блеск за окном отвлек меня, приковал взгляд.
Белесое зарево вставало за горами. Верхушки сосен и лиственниц занялись первыми неяркими сполохами. Внизу, под деревьями, еще лежал снег, рыхлый и ноздреватый, но весна с уверенностью шагала по Среднему миру. От леса к дому тянулись борозды от исполинских когтей — длинные темные проталины. На границе снега и парящей земли блеснул металл. Ближе. Еще ближе...
Он двигался быстро. Быстро. Очень быстро.
Люди так не могут.
Я всегда знал, что Баранчай скор на ногу, но даже не представлял, насколько. Судя по тому, как торопился слуга дяди Сарына, как размазывалась в беге его гибкая фигура, Баранчай нес важные известия.
— Извини, мам! К нам гость.
Я выскочил наружу.
— Да расширится ваша голова, уважаемый Юрюн Уолан! Да будет стремительным ваш полет!
В двух шагах от меня Баранчай остановился. Из-под сапог взлетели жирные комья грязи вперемешку со снежным крошевом. Думаете, он запыхался? Да нисколечко! Слова без малейших усилий выплескивались из уст слуги — так горный поток, вырвавшись из теснины на свободу, разливается спокойным течением реки.
— И тебе того же, Баранчай. Да будет стремительным...
Куда уж стремительней?!
— Беда у нас, уважаемый Юрюн Уолан.
— Пошли в дом. Ты расскажешь, я услышу.
— Нет времени. Убедительно прошу меня простить!
Одет Баранчай был по-летнему. Вышитая безрукавка на голое тело, ровдужные штаны цвета прелой листвы. Сапоги из лосиной шкуры — легкие, мягкие, на крепкой двойной подошве. Железо рук и лица Баранчая тускнело, металл превращался в человеческую плоть. Алатан-улатан! А ведь это он так расширяется! Становится железным, потом усыхает, и бац! — снова человек. Вот, совсем усох. Лишь мелкие капли пота, похожего на топленое масло, напоминали о прежнем бегуне.
— Хорошо. Говори здесь.
— Мой хозяин, досточтимый Сарын-тойон...
— Ну?
— Он принял облик Первого Человека!
— Сдурел? Дядя Сарын и так Первый Человек! Всегда им был...
И тут до меня дошло:
— Принял облик? И не усох обратно?!
— Не усох, — горестно вздохнул Баранчай. — Благородная Сабия-хотун не может его уговорить. Никто не может. Все боятся.
— И ты?
— Нет, я не боюсь. Да, уговорить не могу. Одна надежда на вас, уважаемый Юрюн Уолан! Вас он обязательно послушает. Торопитесь! Чем дольше мой хозяин сохраняет облик Первого Человека, тем труднее вернуть его обратно. Благородная Сабия-хотун умоляет вас приехать.
— Жди здесь. Я мигом!
Я рванул было в конюшню за Мотыльком — и замер с поднятой ногой.
— Эй, хитрец! А почему это дядя Сарын сделался Первым Человеком? Что у вас стряслось? Давай, признавайся!
Баранчай замялся. Пришлось показать ему, что иначе я с места не сдвинусь. Знаете, как я умею показывать? Вот и Баранчай сразу все понял.
— Уважаемый Уот Усутаакы...
— Уот? При чем тут Уот?!
— Уважаемый Уот Усутаакы похитил детей досточтимого Сарын-тойона. Уважаемый Уот Усутаакы забрал в Нижний мир уважаемых Кюна Дьирибинэ и Туярыму Куо.
— Уот похитил Жаворонка?!
— Увы, это так.
— Жаворонка?!!
— И уважаемого Кюна Дьирибинэ тоже.
Жаворонок. Поет, щебечет. Люблю! Весна. Солнце. Молодые кусты. Пробились из-под снега. Тянутся ввысь. Растут. Я тоже расту. Быстро. Очень быстро. Вот, вырос. Весна? Боотурская весна! Я большой, сильный. Очень большой. Очень сильный! У меня меч. Доспех. Лук. Копье. Жаворонок! У меня? Нет, не у меня! Украли! Похитили! Уот похитил? Плохой Уот. Плохой. Очень плохой! Догоню, убью! Жаворонок! Спасу!
Звериный рев сотрясает округу. Сосны в испуге роняют ржавую хвою. Пляшут горы, рвутся корни в безднах. Кто ревет? Я реву. Кто топает ногой? Я топаю. Юрюн Уолан, человек-мужчина. Слабак? Боотур. Я очень громко реву. Очень грозно. Бойтесь меня!
Вы как любите? Я так.
— Усыхай, балбес! Быстро!
Голос. Знакомый. Дядя Сарын! Дядя Сарын кричит. На балбеса кричит. Надо слушаться. Надо усыхать. Нет! Догоню, убью! Спасу! Усыхать. Надо. Дядя Сарын. Не хочу! Догоню! Надо...
Трудно. Очень трудно. Темно в глазах.
Усыхаю. Усыхаю.
Всё, усох.
— Нижайше прошу простить меня, уважаемый Юрюн Уолан. Вы не оставили мне иного выхода. Еще раз прошу прощения...
Баранчай кланяется. Кланяется. Много раз кланяется.
— Сарын! — из моей глотки вырывается хрип. Рев изодрал горло в клочья, вот и хриплю. — Я слышал голос дяди Сарына. Твоя работа?
— Моя, — он кладет поклон за поклоном.
— Как?
— Я умею подражать. Вы бы иначе не усохли.
— Рассказывай всё! Расскажешь — прощу!
Баранчай медлит. Я оборачиваюсь. Они стоят позади меня: мама, Нюргун, Айталын. Молчат. Ждут. Они тоже хотят знать. Ну да, я ревел. Я топал. Мертвые, и те бы проснулись.
— Говори, — велю я Баранчаю. — Это моя семья. У меня от семьи секретов нет.

5
Услышу. Приду.

— Вызов?
— Вызов, — повторил Баранчай.
Он стоял посреди гостевой комнаты — мы силой затащили его в дом.
— Уважаемый Кюн Дьирибинэ бросил вызов. Вызов всем, кто откликнется. Уважаемый Уот Усутаакы откликнулся первым. Уважаемый Уот выбрался из-под земли, и они стали сражаться. Уважаемый Кюн Дьирибинэ потерпел поражение...
Жаворонок! В погоню! Скакать, спасать! Боотур, слабак, балбес. В погоню! И плевать, что против Уота мне не выстоять. За Жаворонка я костьми лягу. Но лучше, чтобы враг лёг, верно? Или вообще никто не лёг. Подкрадусь, улучу момент, когда Уота рядом не будет... А что? Обычное дело! Если силой не вышел, надо головой действовать, да расширится она, умница!
— Хорошо, что вмешалась уважаемая Туярыма Куо... 
— Что тут хорошего? — возмутился я. — Что?! Если б Жаворонок не вмешалась, Уот бы ее и не похитил! Спряталась бы, пересидела...
Вызов, без слов повторил я. Кюн бросил вызов. «Будет беда, — говорил мне дядя Сарын. — Если отпущу, будет беда.» Если не отпустишь, сказал я, тоже будет беда. Как в воду глядел. Лучше бы мне тогда промолчать. С другой стороны, что бы это изменило? Молчи, кричи, а чему быть, того не миновать.
Меня колотила крупная дрожь. Так, помнится, дрожал Мюльдюн — на карнизе горы-темницы, когда над ним, курясь паром, навис голый Нюргун. Сила боотура против силы воли — кто хочешь задрожит. Мюльдюн, тебе было легче: твоей силе воли помогал страх. Вдвоем они одолели тебя, Мюльдюна-силача. Почему я не боюсь? Раз Уот, надо бояться. Бойся, балбес! Не получается...
— Уважаемая Туярыма Куо спасла уважаемого Кюна Дьирибинэ. Иначе уважаемый Уот Усутаакы убил бы его. Уважаемая Туярыма Куо кричала, чтобы адьярай оставил в покое ее брата. Бросала камни в уважаемого Уота Усутаакы. Ни разу не промахнулась. Все три раза попала.
— Камнями? — ахнула Айталын. — В адьярая?!
Жаворонок. Камнями. В Уота. А я? Сижу дома, уши развесил? Эй, вы! Маленькие! Слабые! Я большой. Сильный. Ого-го! Пол ушел вниз. Потолок упал на темя. Жаворонок! Спасу! Уот? Из лука! Стрелой! В глаз! Раз, два, три! Все три раза! Мечом! Копьем!..
...давит.
На плечи давит.
Мешает.
Сбросить! Не выходит. Давит. Гнет. Нюргун! Рукой давит. Плохой Нюргун! Хороший. Брат. Плохой! Мешает! Хороший. Помогает...
Усыхаю.
— Брат, — прогудел мне в ухо Нюргун. — Люблю.
Он поразмыслил и добавил:
— Я помог, да?
— Да, — согласился я. — Спасибо тебе.
Нюргун расцвел, заулыбался. Он все еще обнимал меня свой здоровенной ручищей, не торопясь ее убирать. И правильно! Вдруг боотур опять наружу полезет?
— Дальше! — потребовал я.
— Уважаемый Уот Усутаакы обрадовался. Уважаемый Уот Усутаакы раздумал убивать уважаемого Кюна Дьирибинэ. Уважаемый Уот Усутаакы вспомнил, что досточтимый Сарын-тойон обещал дочь ему в жены. «Невеста! — сказал уважаемый Уот Усутаакы. — Выросла! Женюсь!» Потом уважаемый Уот Усутаакы посмотрел на уважаемого Кюна Дьирибинэ и сказал: «Невеста! Нет, не невеста! Шурин! Похож! Очень похож!» В итоге уважаемый Уот Усутаакы забрал обоих — наверное, чтобы не перепутать.
— А ты где был?! — вызверился я.
Честное слово, я готов был убить его за этих бесконечных «уважаемых». Вот зануда! Баранчай и раньше-то всех вокруг именовал с зубодробительной вежливостью, а сегодня, считай, сам себя переплюнул. Гвоздь ему, что ли, в башку заколотили? Гвоздь безмерного уважения?! Или это он меня, сильного, так успокаивает? По-своему?
— Где был, а? Всё видел, всё слышал...
И я прикусил язык. А что Баранчай мог сделать? Камнями швыряться?! Я ведь помню: уважаемый, чтоб он сдох, Уот от полноты чувств хлопает Баранчая по плечу, слышится хруст, и рука слуги обвисает мокрой веревкой. Куда Баранчаю против Уота! Разозлил бы адьярая, погиб бы зазря...
— Я, Юрюн Уолан, — кажется, Баранчай почуял мою злость. Выдернул гвоздь, спрятал «уважаемых» подальше, — был вместе с Сарын-тойоном на другом краю аласа. Я умею быстро бегать, но я не успел. Впрочем, вы правы. Я всё видел и слышал.
— С другого конца аласа?!
— Меня таким выковали. Я вижу и слышу очень далеко. Мой хозяин тоже спешил на помощь детям. Думаете, почему он принял облик Первого Человека? Помогите ему усохнуть, Юрюн Уолан. Вас он послушает. Иначе у нас впереди много новых неприятностей.
— А Жаворонок? Зайчик? Они что, подождут?!
— Им в ближайшее время ничего не угрожает. Уот Усутаакы твердо намерен жениться. Адьярай он родственный, с большим семейным чувством. Он не причинит вреда невесте и будущему шурину. Свадьба требует подготовки, значит, у пленников еще есть время. А у моего хозяина времени нет. Если Сарын-тойон не усохнет в ближайшие дни — останется Первым Человеком навсегда. Сабие-хотун тяжело, она долго не выдержит...
Твое слово, Юрюн Уолан. Твое решение, уважаемый. Что скажешь? Кого выберешь? В голове вертелся обрывок детской песенки: «Адьярай, адьярай, кого хочешь, выбирай!» Ну почему — я? Почему опять я?! Мама! Что ты смотришь на меня? Что ты хочешь сказать? Все смотрят, но вижу я только тебя, мама. Солнечная Нуралдин-хотун для других, просто мама для Юрюнчика-упрямца. Тетя Сабия! Если Сарын-тойон не сбросит облик Первого Человека, он подомнет ее под себя. Накроет своей тенью, выпьет соки. И тетя Сабия станет такой же, как ты, мама — там, наверху, при папе. Как жена мастера Кытая при кузнеце.
Жаворонок!
Тетя Сабия. Дядя Сарын.
Они рвали меня надвое. Ах, если бы я мог и вправду раздвоиться! Один Юрюн Уолан поехал бы вызволять пленников, другой — вправлять мозги дяде Сарыну.
— Брат?
— Нюргун?
— Я могу.
— Что ты можешь?
— Поеду. Спасу.
— Нет!
— Почему?
При виде того, как искренне огорчился Нюргун, я чуть не сгорел от стыда. Будь на его месте Мюльдюн-бёгё, я бы согласился без колебаний. Но Нюргун! Я и так впервые оставлю его одного — мама с Айталын не в счет. Отправить огромного ребенка в Нижний мир? На битву с могучим адьяраем?
Мама. Айталын.
— Ты останешься здесь. Слышал, что вокруг творится? Адьяраи вконец распоясались! Людей среди бела дня похищают! Ты будешь защищать маму. Защищать Айталын. Понял?
— Да, — кивнул Нюргун. — Люблю. Буду защищать.
— Молодец! А я — к дяде Сарыну.
Само вырвалось: «к дяде Сарыну». Выходит, судьба.
Уши мои пылали. Я ведь не то чтобы соврал — просто не сказал всего. Вразумлю Сарын-тойона — и сразу в Нижний мир. Тут главное — не забоотуриться раньше времени. Иначе все уловки прахом пойдут. По опыту знаю: у Юрюна-боотура уловка одна-единственная. Кырык! — и вперед, на врага. Проверим, чей лоб крепче! А чего там проверять? Сам знаю: у Уота крепче.
— Благодарю вас, Юрюн Уолан! — Баранчай поклонился мне в пояс. — От всего сердца благодарю!
— За Мотыльком угонишься?
— Прошу меня простить, Юрюн Уолан. Мне надо в другую сторону.
— Это в какую же?
— Дорогу разведать. Путь к жилищу уважаемого Уота Усутаакы.
— Ну ты герой! — я повеселел. — Орел! Удачи тебе!
— И вам удачи...
Раз — и нет его. Умчался.
Тут, понятное дело, все начали со мной прощаться, добра желать. Захлопотали: «Доху надень, Юрюнчик! Шапку! Вот, я тебе еды собрала! Ты там поосторожней! На рожон не лезь...» Будто я не к дяде Сарыну, а в Нижний мир собрался! То есть, я, конечно, собрался, но маме-то откуда знать? «Возвращайся скорее...»
А когда я вывел из конюшни Мотылька, пришел Нюргун.
— Помню, — сказал он. — Ты приходил.
— Я? Это ты пришел. Вот, стоишь.
— Нет. Не я. Ты приходил.
Он замолчал. Я ждал, хотя в пятки словно иглы воткнули. Видно же, Нюргун хочет сказать что-то важное. Нельзя его торопить — иначе собьется и совсем запутается.
— Снился? — спросил он. — Ты мне снился? Нет?
И сам ответил:
— Не помню. Ты приходил.
Крыльцо под ним жалобно скрипнуло. В лесу эхом заскрипела сосна.
— Я в плену был. Гора. Столб. Путы.
— Да, Нюргун.
— Рвался. Не мог вырваться. Ты пришел. Спасать пришел.
— Да, Нюргун.
— Бежал. Ко мне бежал. Не добежал. Чуть-чуть.
Никогда еще он не говорил так много.
— Потом приходил. Тоже. Часто. Говорил со мной. Разное. Ты был маленький. Очень маленький. Очень сильный! Сильней меня. Я помню. Помню. Люблю.
Он отвернулся:
— Ты зови. Я услышу. Приду.

ПЕСНЯ ВТОРАЯ

— Эй, проворные мои сыновья!
Поскорей откройте веки мои!
Посмотреть я хочу на него,
На зятя будущего своего! —
Зычно крикнул
Почтенный старик.
Двое юношей подошли,
Два длинных багра принесли;
Два крюка двух медных багров
Вонзили со звуком «топ»
В толстенные, отвисшие вниз
Веки исполина-отца...

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Абытай-халахай!

— Юрюн-тойон! Юрюн-тойон!
Мальчишка лет десяти, в мохнатой рыжей дохе «на вырост», в шапке цвета бледного пламени — чистый тебе лисёнок. На отшибе стояла ветхая юрта, кажется, нежилая. За ней мальчишка и прятался.
— Юрюн-тойон!
Высунулся, бездельник. Рукой машет.
Хорошо, что я успел усохнуть. Иначе не заметил бы парня, проехал мимо. Всю дорогу до Сарынова улуса я промчался доспешным боотуром. Ну и Мотылек раздобрел — мне под стать. Так скакать быстрее, чем усохшим тащиться. Главное, не забыть, куда и зачем скачешь. У боотуров память дырявая: бац, и вывалилось. Поэтому я заранее крепко-накрепко вдолбил себе в голову: «Я спешу к дяде Сарыну!» Это чтоб ненароком в Нижний мир на войну не рвануть. И еще вдолбил: «Доеду — усохну!» Юрюн-слабак очень надеялся, что Юрюн-боотур этого не забудет.
Надо же, запомнил!
— Юрюн-тойон! Сюда!
Мальчишка кричал шепотом. Чтобы я, значит, услышал, а больше никто.
— От кого прячемся? — я подъехал ближе.
— От Сарын-тойона! — выпалил лисёнок. — Он как со вчера запервочеловечился — так и абытай-халахай! Все от него прячутся. Куда ни зыркнет — всё вверх дном наизнанку! Дыры в земле вертит, воду в речке кипятит — ужас!
— У Сарын-тойона открыты глаза?!
— Ага! Меня Сабия-хотун послала — вас караулить. Давайте за юртами, по краешку, чтоб Сарын-тойон не сглазил...
Я спешился, повел Мотылька в поводу за вертким лисёнком. Вот, иду. Крадусь. Прячусь. Словно я уже в Нижнем мире — приноравливаюсь, как ловчее освободить Жаворонка. Нет! Не думать об этом! Еще забоотурюсь невпопад...
Верховой ветер мёл по небу, гнал прочь облачную дружину. Надраенным зерцалом панциря блестело солнце, сползая к закату. Под копытами Мотылька чавкало. Па̀рили, подсыхая, освобожденные от снежной тяготы юрты. Кособокие, облезлые, в клочьях прошлогоднего бурого мха — лесные деды выбрались из берлог! Ничего, подсохнут, и хозяева за пару дней приведут жилища в порядок. Вычистят, законопатят...
Тихо вокруг, сообразил я. Слишком тихо. Будь я Нюргуном, сказал бы: «Не люблю.» Улус словно вымер. Детский смех, вопли младенца, досужая болтовня — нет, ни звука. Даже живность затаилась. Лай, ржание, мычание — тихо-тихо-тишина. Наши шаги, наверное, были слышны за девять полетов стрелы.
Я невольно понизил голос:
— Где сейчас Сарын-тойон?
— На лугу, возле речки.
— Сабия-хотун в доме?
Конечно, в доме. Где ей еще быть? Это я так спросил, чтобы не молчать.
— Ага. Вас ждет.
К дому мы подобрались с задов. Слуга — не Баранчай, обычный — высунул нос из конюшни, узнал меня и кинулся открывать калитку в частоколе. Я оставил Мотылька на попечение конюха и конюшонка — лисёнок приходился конюху сыном — а сам прошмыгнул в дом. Ну да, прошмыгнул. Я, Юрюн Уолан, сын Закона-Владыки. Как мышь. Как вор. Стыдобища! А что предагаете? Угодить под взгляд дяди Сарына? Нет уж, лучше я с дюжиной адьяраев схвачусь!
— Юрюн! Наконец-то!
— Я спешил, тетя Сабия...
— От окна! Быстро!
С неожиданной силой она ухватила меня за плечо, потащила внутрь дома. Я споткнулся и едва не упал.
— Зачем? Куда? Я хотел...
— Он сейчас посмотрит! Я чую...
Пол вздрогнул под ногами. Дом затрясся, как больной в лихорадке. Что-то с лязгом упало в кладовке. Миг, другой, и всё успокоилось.
— Пронесло, — выдохнула тетя Сабия.
Отпустив меня, она без сил упала на скамейку. Лицо белей снега, под глазами синяки. Пальцы дрожат дрожмя. У меня аж сердце зашлось! Заметив мое сочувствие, тетя Сабия закусила нижнюю губу, сделала глубокий вдох — и дрожь пальцев унялась.
— До вечера мой муж продержится. Не больше.
Голос ее звучал глухо и в то же время очень громко. Впору поверить, что Сабия-хотун спряталась в огромный горшок и говорит оттуда, сидя на дне. Мой муж? Ну да, они с дядей Сарыном — муж и жена. Но тетя Сабия никогда раньше не называла дядю Сарына «мой муж»! При мне, во всяком случае.
— Продержится? Это называется — продержится?!
Что ж будет, когда дядя Сарын пойдет вразнос?! Вспомнился Зайчик — он, когда Нюргуну в мас-кырсы проиграл, от злости и палку сломал, и доску, и коновязь сломать хотел. Я его еле угомонил. А если б не угомонил? Ну, сломал бы коновязь, еще что-нибудь, и в конце концов всё равно бы успокоился. Не вечно ж бушевать?
А Сарын-тойон?
— Тетя Сабия! Может, лучше обождать?
— Обождать?
— Ну, может, он зырк, зырк — и успокоится, а?
Уши загорелись. Стыдно. Стыдно. Очень стыдно. Что, Юрюн Уолан, увильнуть решил? Авось, само образуется? Ты зачем приехал? Зачем тебя звали? Зачем Баранчай к тебе бегом бежал?
— Его ярость питает, — тетя Сабия глядела в пол. — Он — костер, ярость — дрова. Ярость, злость, страх за детей. Он себя винит, Юрюн. Места себе не находит. Хорошо хоть в погоню не кинулся...
— А если бы кинулся? Да дядя Сарын только взглянет на Уота — в бараний рог скрутит! Детей вызволит — и назад...
— Нельзя ему!
— Почему?
— Уот внизу не один. И потом...
Тетя Сабия разрыдалась. Я растерялся: опять глупость брякнул! Хотел обнять ее, успокоить, но тут Сабия-хотун утерла слезы, встала и быстро-быстро зашагала в сторону кухни.
Я поплелся следом.
— Нельзя ему, — бормотала она на ходу. — Нельзя!
— Ну почему?
— Не вернется. Никогда не вернется. Даже если вернется — не вернется...
На ходу тетя Сабия менялась. Сделалась выше ростом, крепче, мощнее. Ссутулилась, втянула затылок в плечи. Обернулась ко мне, и я едва не закричал. На меня глядела древняя старуха — седая, суровая, костистая. Лицо — скала, изрезанная ущельями морщин. На лугу бушевал Первый Человек-мужчина, и в доме хозяйничала Первая Человек-женщина.
Скользнув по мне равнодушным взглядом, Сабия-хотун зашла на кухню. Подобрала упавший с полки котелок, водрузила на место — и занялась камельком. На меня она не обращала никакого внимания. Что есть я, что нет...
— Тетя Сабия! Это я, Юрюн Уолан!
— Ужин.
— Вы за мной Баранчая посылали! Вот, я приехал.
— Ужин, — повторила она. — Мой муж — Первый Человек. Нельзя оставить моего мужа без ужина. Я приготовлю ему... ему и детям...
— Тетя Сабия!!! — я схватил ее за руку: жилистую, сухую, как крепкая деревяшка. — Ваших детей похитили! Я их верну! Но сначала я верну вашего мужа, дядю Сарына! Вы меня слышите?
— Ужин. Пора варить...
— Помогите мне! Подскажите — как?
— Мой муж скоро придет ужинать.
— Как вернуть дядю Сарына? Прежнего дядю Сарына?!
— Вернуть? — ущелья-морщины задвигались, грозя камнепадом. На лице старухи отразилось сомнение: — Мой муж куда-то ушел? Он не придет ужинать?
И вдруг:
— Жаворонок! Зайчик! Ты спасешь их?
— Спасу, тетя Сабия.
— Обещаешь?!
Она вцепилась в меня: не отдерешь.
— Обещаю. А вы пообещайте мне, что вернетесь, — твердо сказал я. — Мне нужна ваша помощь. Помогите мне, и я помогу вам. Возвращайтесь, тетя Сабия. Я один не справлюсь. Возвращайтесь, ладно?
Я гладил ее по руке, как мама утром гладила меня. Кожа Сабии-хотун под моими пальцами становилась мягкой, разглаживалась, теплела. Рука из деревянной сделалась живой, упругой. Тетя Сабия всхлипнула и едва не упала, но я успел ее подхватить.
— Извини, Юрюн. Накрыло меня. Давай уйдем с кухни.
— Почему? Он сюда смотрит?
— Тут сильнее давит. В гостинной полегче, и окна на другую сторону...
Я помог ей дойти до гостевой комнаты — ноги плохо слушались тетю Сабию. Усадил на лавку, сам уселся напротив.
— Нельзя моему мужу в Нижний мир, — она повторяла это, как заклинание. — Нельзя. Нельзя!
— Понял, тетя Сабия! Нельзя, так нельзя. Вы, главное, подскажите, как его надо распервочеловечивать? Ну, велю я ему: «Эй, дядя Сарын! А ну, усохни немедленно!» Он ведь не послушает?
Она вздохнула:
— Нет, не послушает. Даже не услышит. Его вина гложет. Он глухой, когда виноватый. Сумеешь убедить его, что он не виноват — вернешь.
— Это нам раз плюнуть! Знаете, какой я убедительный?
— Да уж знаю...
— Будет вам дядя Сарын лучше прежнего!
— Не надо — лучше.
Она нашла в себе силы улыбнуться.
— Не надо, — поспешил согласиться я. — Будет как раньше! Точь-в-точь! Ну, я пошел. Вы тут держитесь, хорошо?
— Под взгляд не угоди!
— Не волнуйтесь, тетя Сабия. Я увертливый...
— Стой!
Я замер.
— Подожди, — она уставилась в стену. У меня волосы встали дыбом, а зубы заныли, будто от ледяной воды. Вот как она смотрела! — Пусть он отвернется... Давай! Бегом!
Ну, я и дал.

2
Я не шаман, и бубна у меня нет

Дверь еще не успела захлопнуться за мной, а я уже кубарем катился с пригорка — прямиком в кусты ольховника, голые и жалкие. И хотелось бы лучшего укрытия, да не нашлось поблизости. Хруст, треск, мокрые прутья хлещут по морде, и я, считай, проломил ольховник насквозь, но в конце застрял. Хорошо, что я слабак. Нюргун бы вихрем пролетел, и даже не заметил. Пока я катился-ломился, в грязи измарался — ой-боой! Оно и к лучшему: грязные незаметней. Луг, где куролесил дядя Сарын, из кустов просматривался едва-едва. Я очень надеялся, что Сарын-тойону меня тоже не видать.
Ладно, была — не была!
Я выбрался из кустов. Пригибаясь и оскальзываясь, рванул по склону в ложбинку, ведущую к самой луговине. Да уж, красться у меня получается лихо, совсем как у Вилюя. В детстве мы дразнились: «Слышишь топот-грохот? Это Вилюй к нам подкрадывается»...
Луг я старательно не замечал. Звери чужой взгляд чуют, а дядя Сарын сейчас — хуже зверя. Впрочем, нырнув в ложбину, не выдержал, глянул: что ж там творится-то? Луг дергался в судорогах — серая, бурая, зеленая каша на огне. Исходил паром, дымом, всхлипывал, чмокал, шел пузырями, а посреди этого безумия топтался косматый старец, величественный даже со спины. Когда старец вздумал обернуться, я без стеснения упал на пузо. Не боотуром же вставать? Помню, вставали, больше не хочется. Над головой пронеслась волна жара, за ней — лютый, грызущий кости мороз. Шапка моя задымилась, а брови в один миг заиндевели.
Эй, Юрюнище! Вовремя ты спрятался!
Шапку я потушил, иней обтер — и двинул на карачках по ложбине. А куда деваться? Высунешься — не сгоришь, так окоченеешь! Нырнул в безлистые после зимы, тесно сплетенные заросли болбукты, рискнул бросить косой взгляд: луг, искореженный дядей Сарыном, был рядом — камнем докинуть. Между нами, в смысле, между спасительной болбуктой и убийственным Первым Человеком, торчал здоровяга-валун, от пят до макушки в охристых пятнах лишайника. Выносите, ноги! Добежал, присел за валуном на корточки, перевел дух. Ф-фух! Изрядная каменюка, однако — с трех Нюргунов величиной, а таких слабаков, как я, пятерых брать надо. Надеюсь, выдержит.
Ну что, пора? Ближе не подобраться.
Земля задрожала. Хруст, скрежет — в недрах Осьмикрайней рвались корни мира. «Дядя Сарын! — хотел крикнуть я. — Не казни себя! Хватит!» Выглянул — и обомлел. Все слова комом в горле встали. На истерзанном лугу дымилось с полдюжины закопченных провалов, превращая луговину в окрестности Кузни мастера Кытая. А там, куда смотрел Первый Человек, вспучивался земляной горб. Вздыбливался жирными пластами, раздавался в стороны — из Нижнего мира в Средний тянулся росток дерева-исполина.
— Бай-даа!
Когда горб лопнул, вместо зеленого клейкого ростка к небу взметнулись мерзкого вида жвала — глянцевые, темно-лиловые, с острыми концами цвета свежей крови. Жвала клацнули, издав сухой неприятный треск, воздух наполнился едким запахом стекающего с них яда. Я закашлялся, прикрыв рот ладонью. Горб расплескался жидкой грязью, наружу с завидной прытью поперла длиннющая членистая зараза толщиной со взрослого мужчину. Спина иссиня-черная, словно воронье перо, брюхо желтое, цвета волчьей сараны: три сажени, пять, семь, девять... Тонкие лапки — не счесть! — издавали скребущий звук, от которого хотелось заткнуть уши. Как я не стал доспешным боотуром, почему не бросился рубить гадину в лоскуты — до сих пор не понимаю.
И вряд ли пойму.
Тварь вознеслась над дядей Сарыном, нависла, обещая мучительную смерть. Над дядей Сарыном? Над Первым Человеком, могучим праотцом всех людей! Он стоял, запрокинув голову, и ветер трепал тусклое серебро его гривы.
— Ты!
Гром грянул над аласом.
— Ты голодна? Ешь!
Изогнувшись, чудовище вонзило ядовитые жвала в собственное брюхо. Мотнуло башкой, принялось с неистовством рвать свою плоть, утоляя голод. Когда наземь вывалилась склизкая требуха, меня чуть не стошнило. К счастью, тварь, содрогаясь в агонии, провалилась обратно во чрево былого горба. Над дырой, поглотившей самоедку, взвилось облако вонючего, хуже выгребных ям Кынкыйатты, дыма.
Сарын-тойон отвернулся. Забормотал:
— Не то!.. опять не то... Где ты?
Ударил кулаком в ладонь:
— Где?! Найду! Из-под земли достану...
Огорчается, понял я. Тянул Уота, вытянул кусачую заразу. Любой бы огорчился!
— Дядя Сарын! Уймись!
— Найду!
— Так тебе Уота не достать!
— Достану! Кто здесь?!
— Это я, Юрюн Уолан. Помнишь меня!
— Юрюн?
Ох, и не понравился мне этот вопрос!
— Ну да! Дядя Сарын, ты себя не казни! Ты не виноват!
— Виноват!
— Я Жаворонка вытащу! И Зайчика! Ты только...
— Виноват! — меня обдало смрадным ветром, несущим вонь падали. — Я виноват! Все виноваты! И я, и ты...
Ага, теперь я виноватый. Хорошенькое начало!
— Ты бы усох, а? Усыхай и потолкуем! На дудке мне сыграешь...
— На дудке? Можно и на дудке. Юрюн, значит?
— Да!
— Покажись, дружок! Чего прячешься?
Ну, я и показался. Зря, конечно.
— Татат-халахай!
Дядя Сарын крутанулся волчком. Седые космы мотнулись, упали ему на глаза. Это меня и спасло. Ну, еще то, что я был усохший. Спасло, да не помиловало. Там, за космами, горела пара вогнутых плошек с чернющей смолой на дне. Меня едва не всосало в их гибельный омут. Тело утратило волю, размякло — студень, реденький балхай, подзастывший на холодке. Между ушами закопошились скользкие черви. Взгляд Сарын-тойона тянул мои ду̀ши, ремнями мотал на локоть — все три, сколько есть. Лишь завеса спутанных волос мешала втянуть Юрюна Уолана целиком, без остатка.
Первый Человек в раздражении махнул рукой, убирая волосы с лица — и я, собрав остатки сил, упал на спину, откатился за чудесный, лучший в мире валун. Вот, лежу, трясусь, стучу коленками. Был Юрюн, стали пальцы тети Сабии. За шиворот текут ручьи пота, а валун, бедняга, плавится вершиной, исходит зыбким маревом.
— Ну что же ты, дружок? Иди дудку слушать...
Ага, разогнался! Засунь свою дудку знаешь куда?! И, главное, голос такой доверительный, ласковый. Жуть! Лучше б рычал или ругался! Очень хотелось обложить дядю Сарына грязной бранью, но я смолчал. Надо держать язык за зубами, а ушки на макушке. Вон, шаги. Тяжкие, гулкие. Я отполз вбок, обогнул валун. Тишина. Остановился? Куда он сейчас смотрит?
— Эй, дружок! Э-ге-гей!
То место, где я лежал раньше, оживает. На полтора локтя вверх выстреливают острые жесткие стебли. Костенеют, сохнут, желтеют. Рассыпаются мелкой трухой. Ее подхватывает ветер, уносит прочь. Это было, было! В детстве, на небесах! Я помню: лес встает на дыбы. Руки-стволы, пальцы-ветки, пасть-бурелом. Почки набухают на сухих ветках. Зелень листьев жухнет, скукоживается. Земля идет трещинами. Ручей — кипяток...
Река!
Я обернулся к реке. Так и есть! Серый, подтаявший лед — в изломах трещин. На стремнине реки он громоздится торосами в два человеческих роста высотой. Вокруг торосов зияют полыньи. Жарко бурлит вода, к небу возносятся столбы пара — прямей стволов лиственниц.
Дома, в нашем небесном улусе, беду остановила Умсур — удаганским волшебным кыраром. А мне что делать? Я не шаман, и бубна у меня нет. Вытянуть руку, как Умсур? Приказать: «Стой! Назад!» Приказать-то я могу. Отчего ж не приказать?
Только кто послушается?
— Где ты? В прятки решил поиграть, ворюга?
Ну вот, теперь я ворюга. Дядя Сарын забыл, за кем охотится. Я, значит, и Зайчика украл, и Жаворонка, и вообще я Уот Усутаакы, Огненный Изверг. Убьет он меня, клянусь. Узлом завяжет, наизнанку вывернет. Ладно, помирать, так с музыкой. Эй, дудка! Шибче дуди! Прыгнул я через валун — загляденье! Кэр-буу! И на спину Сарын-тойону — плюх! Правой рукой горло обхватил, левой затылок примял. Он с ног — брык, я сверху. Лежу, давлю. Тычу Первого Человека, праотца племен, мордой в землю. Удовольствие — каюсь! — получаю. Держу, не отпускаю. И дядю Сарына не отпускаю, и Юрюна-боотура. Этого балбеса только отпусти! Свернет он дяде Сарыну шею и не заметит.
— Тихо! Не рыпайся!
А они рыпаются. Ох, и рыпаются!
Лопатки — дыбом. Чьи лопатки? Уперлись мне в ребра. Комки тугих мышц — ходуном. Чьи мышцы? Рев утробный, аж в животе гудит. В чьем животе? В его животе ревет. В моем гудит. Нет, держу. Поди, отдери! Ворочаешься? Встать хочешь? Голову вызволить? Глянуть на своего милого дружка?! На ворюгу?! Держу, давлю. Давлю, держу. Кажется, боотур. Точно, боотур. Назад! Усохни! Пячусь, отступаю. Держу, не отпускаю. Молодец я! Слабак! Жаль, никто не видит. Хорошо, что дядя Сарын не видит.
— Очнись! Усохни!
Кому я кричу? Ему? Себе?!
— Ты не виноват! Не виноват!
Скачу на диком жеребце. Несет. Вот-вот сбросит.
— Я их верну! Усохни, а? Усыхай, балбес!
Дергает. Подкидывает. Нет, дудки. У нас тоже дудки есть.
— Ты ни при чем! Тетя Сабия тебя любит! Я тебя люблю!
Гоп-гоп! Язык прикусил. Получилось: «убью». Ничего, сойдет.
— Мы тебя все любим! Усыхай, старый пень!
Обмяк. Ткнулся носом в грязь.
— Ни-при-чем! Ни-при-чем!
Хрипит загнанной лошадью.
— Я верну их! Ты верни себя, а я — их!
И-и-их! Что это с землей? Вокруг Сарынова лица — дым-дымина. Земля оседает, горит, спекается. Чаша! Он лежит лицом в чаше. Дно черное, стенки черные. Блестят. Мое отражение кривляется. Корчит рожи. Зеркало? Зеркало Козырева?! Надо ослабить хватку.
— Дядя Сарын?
Ты хоть голову приподними, бедолага. Отдышись. Так, хорошо. В глянце — твои черты. Нос, рот, лоб. Твои глаза, Сарын-тойон. Открытые глаза. Две бездны Елю-Чёркёчёх. Вижу. Вижу. Я — тебя. Ты — меня. Пью из чаши полной мерой.
— Возвращайся, ладно?
И упала темнота.

3
Успеешь еще запачкаться

— Ну, ты и дружок! Ох, и дружок...
— Усыхай, дядя Сарын...
— Еще усыхать? Обойдешься!
Тьма блекла, серела. Подергивалась рябью, как гладь озера под дождем. Разошлась клочьями, истаяла. Я заморгал, щурясь от яркого света. На самом деле свет был неярким, просто я смотрел на солнце. Багровое, сердитое, оно клонилось к закату, ободрав бок о лиловые вершины гор. Рядом с солнцем торчал мрачный утес, похожий на человека. Утес шевельнулся, я откатился в сторону, вскочил на ноги — откуда и силы взялись!
— Угомонись! — велел утес. — Опять в драку собрался?
— Это я? Это я — угомонись?!
— Ты, дружок. Кто, если не ты?
— Сам угомонись!
— Я уже...
Глаза? Закрыты! Хвала всем богам, какие у нас есть!
— Зеркало, — буркнул я. — Ты меня зеркалом шарахнул.
И добавил, вспомнив маму:
— Зеркалом Козырева.
— Умник, — дядя Сарын скривился. Казалось, я сунул ему в рот кислющую ягоду и заставил разжевать. — Шарахнуло его! Тебя краем зацепило. Краешком, на излете. Вот меня таки да, шарахнуло! Сам себя приложил. Ну и ты, дружок, помог. Куда ж без тебя?
Кряхтя, он опустился на землю — там, где стоял. Ноги плохо держали Сарын-тойона. Я почесал в затылке и уселся напротив. Вот, сидим. Молчим. Дуемся друг на дружку.
— Ты бы встал с земли, а? — я не выдержал первым. — Простудишься!
— Зато остыну.
— Пошли в дом. Тебя тетя Сабия ждет.
— Дождалась.
Нет, это не дядя Сарын. Это тетя Сабия. Я и не заметил, как она подошла. Вместе с ней пришел Мотылек. Встал надо мной, лизнул в ухо — щекотно! Я заулыбался, похлопал Мотылька по морде. Чудесный у меня конь! Почуял, что хозяину досталось, явился на подмогу. Настоящий друг!
— Спасибо, Юрюн.
Тетя Сабия наклонилась ко мне. Я ждал, что она вслед за Мотыльком лизнет меня в ухо. Нет, вытянула губы трубочкой, чмокнула в висок. Что это с ней?
— Ты ему должен, — она погрозила мужу кулаком. — Ты ему до конца жизни должен. Сам бы ты ни за что не вернулся.
— Ты права, — вздохнул дядя Сарын. — Спасибо, дружок.
Они сели рядышком. Тетя Сабия обняла дядю Сарына за плечи, прижалась щекой. Тихие, печальные — у меня аж в глазах защипало.
— Поеду я, а? Жаворонка вам привезу. И Зайчика.
— Уот, — напомнил дядя Сарын.
— А что Уот? Обычное дело.
— Уот — не дело. И уж точно не обычное. Ты с ним не справишься.
— Это если драться. А я с ним драться не собираюсь. Я его грабить собираюсь, самым подлым образом. Выкраду пленников — и назад во весь дух. Ну как, дело? Обычное?
Да, так и сказал: «выкраду». И не стыдно мне было ни капельки.
— Пробуй, — дядя Сарын вздохнул во второй раз. — Мало ли? Тут хоть совой по пню, хоть пнём по сове... Не Нюргуна же посылать?
Он слышал мои мысли, как в детстве.
— Я готов! Вот дождусь Баранчая и сразу...
— Зачем?
— Он дорогу разведывает! Вперед рванул...
— Рванул? Вперед?!
Дядя Сарын нахмурился, закусил губу. По-моему, он не доверял Баранчаю. Да ну, чепуха! Надо окончательно выжить из ума, чтобы заподозрить блестящего слугу в обмане хозяина или хитром выверте.
— Дорога? — наконец ожил он. — Дорогу я и сам разгляжу.
— Разглядит он! Не нагляделся? Сиди, не рыпайся!
— Наглый ты стал, дружок. Нойон-богдо!
— На себя посмотри! Замаялся я тебя в чувство приводить...
— За мной не ходи, жди здесь. Скоро вернусь.
— Вернешься?
— Да, — дядя Сарын прекрасно понял, о чем я. — Обещаю.
Он высвободился из объятий жены; крякнув, поднялся на ноги. Веки Сарын-тойона побелели, раскалились, сделались костяными. Отойдя от нас шагов на тридцать, он заметался по лугу кругами: склонялся к земле, вертел головой. Точь-в-точь пес в поисках утерянного следа! Только пес нюхает носом, а дядя Сарын — глазами. Вот, замер. Встряхнулся, будто спросонок, и двинулся прямиком к реке. Как бы в полынью не провалился!
Я шагнул следом: если что, вытащу.
— Не лезь, — удержала меня тетя Сабия. — Лучше не лезь.
Вода в полыньях перестала кипеть. Пар рассеялся. Торосы, правда, остались. Дядя Сарын погулял туда-сюда по берегу и вернулся: прежний, усохший. А все почему? Потому что обещал. Слово Первого Человека — это вам не ёж начихал!
— Слушай и запоминай. Едешь на закат, через перевал. За первым же аласом увидишь перекресток. Восемь дорог... Или девять? А-а, какая разница! Тебе все едино — на закат, никуда не сворачивая.
— Понял.
Тут и дурак бы понял. Не заблужусь! Мотылек встал позади меня, выглянул из-за плеча. Дядя Сарын уставился на коня:
— Дальше — бездорожье. Лес, бурелом, болота, зыбуны...
Мотылек кивнул. Честное слово, кивнул!
— Доедете до шестого края Осьмикрайней. Там ступенчатая воронка... Горловина? Короче, спуск в Нижний мир.
— Прямо к Уоту?
— Криво. Кривая, она вывезет. Не перебивай!
Мотылек фыркнул с укоризной, и я заткнулся.
— Спу̀ститесь на северный берег Муус-Кудулу. Там... — дядя Сарын звонко хлопнул себя ладонью по лбу. — Да что ж это я? Разболтался, старый пень!
Он вытащил из-за пазухи гладкую медную пластину. Он что теперь, все время их с собой таскает? На всякий случай? Веки Сарын-тойона задергались, на пластине выжглись значки: первый ряд, второй, третий. Я ждал. Это, должно быть, пропуск. В Нижнем мире, небось, свои стражи имеются! Приеду на заставу, покажу пропуск... Я ждал, ждал и дождался. Закончив, дядя Сарын протянул пластинку Мотыльку — и что вы думаете? Мой конь обнюхал медяшку, мягко подхватил ее губами с ладони и съел! Клянусь — съел!
В животе Мотылька щелкнуло. Загудело. Смолкло.
Наверное, глядя на меня, можно было со смеху помереть. Но Сарын-тойон даже не улыбнулся. И тетя Сабия тоже.
— Готово, дружок. Удачи тебе!
— Так я поехал?
— Утром поедешь, — вмешалась тетя Сабия. — Утро вечера мудренее. Отдохнешь, выспишься. Я тебе одежду вычищу. Вон, грязный весь...
— Грязным я не такой заметный!
— Успеешь еще запачкаться, дружок, — дядя Сарын издал вздох: третий и последний на сегодня. — Или думаешь, грязнулю адьяраи за своего примут? Ты, главное, на рожон не лезь. Не лезь, да? Боюсь, тут у нас не сказание о подвигах. Тут у нас семейная сага. Три семьи: твоя, моя, Уотова. Любовь, дружба, телячьи нежности. Сага, значит, о Форсайтах...
— О Фаарсытах? — удивился я. —Кто такие? Твои приятели?
— Друзья. Можно сказать, родственники. Впрочем, не важно. Важно другое: семейные саги опаснее, а главное, куда подлее, чем сказания о подвигах.

* * *

Все, что я расскажу вам дальше, это не я вам расскажу. Меня там не было, мне лучше помолчать. Знаете, как это стыдно, что меня там не было? Уши до корней сгорают, вот как. Я ведь не случайно Нюргуна одного бросил. Я его с умыслом бросил. Да, выбор. Выбора мне не оставили. Но ведь умысел! Его-то я сам затаил, сам взлелеял?
«Он всю жизнь был прикован к оси миров, — эти слова дяди Сарына я запомнил на всю жизнь. — Он и сейчас к ней прикован. Ты — его ось, он — твой пленник. Ты не освободил его, ты его переприковал. Перевел коня от одной коновязи к другой...»
Я тогда разозлился. Послал дядю Сарына в задницу. Спросил: «Мне что, гнать Нюргуна прочь? Самому уехать? Подарить тебе Нюргуна взамен сына?!» Спросить-то я спросил, а с ответом — беда. Сарын отмолчался, я притворился, что забыл, и ничего не забыл. Мучился, поедом себя ел. Нюргун — мой пленник? Оружие, которое я выковал в особой кузне?! Никто, кроме Юрюна Уолана, не в силах ударить врага этим оружием. Я, только я! И если однажды я совершу ошибку, глупость, подлость, если я стану боотуром, чей разум — дитя, и сгоряча выхвачу Нюргуна из ножен... Что он натворит? Что натворю я? На что толкну его, в какую пропасть?!
Теперь я готов признаться, что втайне желал разлуки с Нюргуном. Хотел освободить его от себя. Когда час пробил, я даже обрадовался. Зайчик взбунтовался против отца? Я подарю Нюргуну свободу, прежде чем он созреет для бунта!
Ну, подарил. А что? Обычное дело.
Вы еще помните, что мой дальнейший рассказ — не мой рассказ? Вот и славно. Есть у меня младшая сестра — знатный олонхосут. Начнет — не остановишь.

4
Рассказ Айталын Куо, Красоты Неописуемой[13] , младшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о ее похищении одним дураком

И сразу стало темно.
Нет, не сразу. Это я поторопилась. Я всегда так: тороплюсь, а потом алатан-улатан, и приходится обратно возвращаться. Какой дурак так устроил? Лучше бы иначе: я тороплюсь, а все за мной бегут, догоняют. Ну ладно, ладно, начну с начала. Вы же все равно не побежите, правда?
Сначала мы кушали. Юрюн давным-давно ускакал, Баранчай — а я знаю, что его зовут Баранчай! — давным-давно убежал. Мама поплакала и успокоилась, и сказала:
— Давайте кушать!
Еды она наготовила — ужас! То есть, радость. Когда еды много, это ведь радость? А когда кусок в горло не лезет, это как? Я его пихаю-толкаю, глотаю-стараюсь, а кусок спрашивает: «Где сейчас Юрюн? Где Зайчик? Такой красивый Зайчик? Такой хороший, такой глупый Зайчик? И даже такая вредина Жаворонок — где она, а?» Поди теперь, проглоти его! Ничего, справилась. Беру второй кусок, а он: «Где Юрюн? Где Зайчик? Что с ними?!»
Сижу голодная, носом хлюпаю.
И сразу стало темно. Нет, еще не темно. Еще светло. И мама тоже носом хлюпает. Мы хлюпаем, Нюргун чавкает. Перестал чавкать, задумался.
— Защищать, — говорит. — Буду защищать.
И еще:
— Не бойтесь.
— Я не за себя боюсь, — объясняет мама. — Я за Юрюнчика.
— И я за Юрюнчика! — обижаюсь я. — И за Зайчика! А за себя я нисколечко не боюсь! Чего мне за себя бояться? Дурак ты, Нюргун, ничего ты не понимаешь!
Он кивает. Он всегда кивает, когда я его дураком обзываю. Другие злятся или смеются, а он кивает, серьезно так. Совсем неинтересно его дураком обзывать. И даже совестно, если по правде.
— Юрюнчик, — мама гнет свое. — Ты как думаешь, Нюргун, он справится?
Нюргун кивает.
— С Уотом? Он ведь здоровила, этот Уот... Мне Мюльдюн рассказывал.
Не удержалась я, прыснула в ладошку. Притворилась, будто мне соль в нос попала. Мюльдюн ей рассказывал! Мюльдюн у нас рассказчик, это да! Мама ему: «А каков-таков Уот Усутаакы?» А Мюльдюн ей: «Ого-го!» Мама ему: «Что, прямо-таки ого-го?» А Мюльдюн ей: «Угу!» А мама ему: «Большой? Сильный? Могучий?» А Мюльдюн ей: «Ага!» Чистое тебе сказание дедушки Сэркена, хоть бери и народу пой!
— Справится? — голос у мамы дрожит, трескается. Вот-вот черепки посыплются. — Справится, да? Юрюн? С Уотом?
Нюргун ее за руку взял:
— Юрюн сильный. Самый сильный.
— Сильней тебя? Сильней Мюльдюна?
— Да.
— Значит, справится?
— Да.
— Точно?
— Да.
Я его слушаю, смотрю, а уже пятый кусок подъедаю. И молчат они, куски-то! Не пристают с вопросами. Уверенный он, Нюргун, убедительный! Правильно я его тогда спасла. Когда? Ну тогда, когда его от столба домой забрали. Помните, я к нему прилетела и спасла? Уморил бы его Юрюн без меня, это я вам точно говорю!
Вот тут темно и стало. Нет, еще не темно.
Громко стало:
— Кур-гын! Куур-гыын!!!
Я думала: дом рухнул. А что? Взял и рухнул, просто я еще не до конца заметила. Стены дрожат, посуда валится, по полу скачет. Кровля над головами пляшет. Дом у нас крепкий? Крепкий. Места много? Много. Вот по всему дому и громыхает. Где погром, где эхо — не разобрать. И опять:
— Ку-у-у-р! Гы-ы-ы-нннн!
Четыре раза подряд. Нет, дом стоит. Мы сидим. Мы с мамой, значит, сидим, а Нюргун встает. Большой такой встает, широченный, аж глазам страшно.
— Пойду, — говорит. — Посмотрю.
И еще:
— Не люблю.
А кто любит? Я вот ни капельки не люблю, если кур-гын! И мама не любит. Бледная она, мама, губы дрожат.
— Иди, — соглашается. — Посмотри. И быстро назад.
Это она Нюргуну, да? Как маленькому!
Я к окну — прыг! Зачем? Ну, чтобы первой все увидеть. Обидно будет, если Нюргун первый. Наружу я идти не боюсь, просто не хочу. Я ничего не боюсь! И маму нельзя одну бросить. Она со страху умрет, если без меня. А за окном — пылища! А за окном — вихрь-ураган! Помните про темно? Вот оно и делается темно: мрак-мрачище! Только и вижу, что лесного деда. Ну, так вижу, не очень. И дед как бы не дед. Лохмы, космы, сам бурый, черный, в колтунах. Лапы врастопырку, башка чурбаном. Здоровущий! — вроде скалы-утеса. На двор — кур-гын! С высоты высоченной, как с неба соскочил. И осколками, брызгами во все стороны — хлобысть!
Был, и нет его.
— Что там? — спрашивает мама.
— Кто там, — отвечаю. — Нюргун.
А там и правда Нюргун. Стоит в пыли, озирается. Панцирь на нем сверкает. Солнца нет, а панцирь сверкает. Представляете? И меч сверкает. И еще что-то сверкает. Даже развиднелось чуточку. Это оно зря. Лучше бы пыль, лучше бы я этого гадкого восьминога и видеть не видела, и знать бы не знала.
— Нюргун! — кричу. — Вон он!
— Бей! – кричу. — Бей его!
А если ой-боой кричу, так это не потому что испугалась. Просто на язык подвернулось. Вам и не то еще подвернется, если восьминог! Три головы: пасти скалятся, слюни текут. Сам в чешуе, из брюха лапа торчит. Толстенная, жирнющая, в узлах. А из нее восемь плетей ногастых по земле: шлеп-шлеп! И когтищами: шкряб-шкряб! И не пойми чем: шур-шур!
Я в доме, за стеной, а слышно!
— Мамочки!
Это мама. Свою маму вспомнила, мою бабушку. Рядом встала, в окно глянула — тут кто хочешь родню помянет! Я бы много чего помянула, да при маме стыдно. А восьминог извернулся, спиной вниз, тут она с него и свалилась. Кто? Глыба. Глыбища! Мерзость, безобразие. Скорлупа — бздыннь! Вторая скорлупа — бздыннь! Третья...
Я вам говорила, что он в три скорлупы спрятался? Кто он? Ну, это позже, не сейчас. Сейчас я и не подозревала, кто он, и вам не расскажу.
— Не надо, — говорит Нюргун. — Не люблю.
Третья скорлупа — бздыннь! Восьминог — фр-р-р-р! Нет его, улетел. Надо же, крыльев нет, а летает. Взвился в воздух и падучей звездой за край небес... Всё, короче. Сгинул.
А Нюргун свое долдонит:
— Не надо. Не люблю.
Кому это он? Нет, не вижу. А, вижу. Пыль клубится, Нюргун сверкает, а по двору три тени шастают. Бойкие такие, оружием грозят. Вроде как три боотура на солнышко вышли, тени отбросили, а те возьми и начни своевольничать. То сбоку зайдут, то в лоб.
— Не надо.
— Эй, девчонка! Иди сюда...
— Это я девчонка? Дурак! На себя посмотри!
Так, опять вперед забежала. Возвращаемся, хорошо? То есть ничего хорошего, если он стоит и ухмыляется. На дворе пыль, на дворе Нюргун, на дворе тени скачут, а он в доме и зубы скалит. Мелкий, тощий, плюгавый. На вид лет десять, может, одиннадцать. Молокосос! Девчонка я ему!
— Это я дурак?
— Ты!
— Я не дурак! Я Эсех Харбыр!
— Эсех он! Харбыр он! Дурак!
— Дура!
— Сам дурак!
— Ну все! Надоела!
Вот скажите, если я ему надоела, зачем меня хватать? Мама в крик, Нюргун в дом, тени врассыпную, только поздно. Этот Эсех большой сделался, в доспехе. Хвать меня поперек! На плечо вскинул и дёру!
Нет, не помню. Дальше ничего не помню. Затылком ударилась.

ПЕСНЯ ТРЕТЬЯ

Ах ты, бесстыдница с бледным лицом!
Ах ты, дерзкая!
Как осмелилась ты
Так говорить с отцом?
Мне дороже жизни троих детей
Эти три моих волоска...
Ни одного не отдам!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Дорога в Нижний мир

Рассказ дяди Сарына занозой сидел в моей голове — как бы она, родимая, ни расширялась. Будто не Мотылек, а я ту пластинку съел. Перевал? Усыхаем, осматриваемся. Утро. Солнце за спиной. Под горой — алас. Все верно, с пути не сбились. Вперед! И да будет стремительным наш полет!
Чужой алас мы с Мотыльком промахнули, не заметили. Вихрем пронеслись! Местные только рты нам вслед разинули. Перекресток? Восемь дорог? Девять? Без разницы! На запад!
Да будет стремительным...
Дорога кончилась, когда солнце уже валилось за горы. Была и нет, юркнула змеей в траву. Ну да, в траву. В аласе еще снег до конца не сошел, а тут — зелень под копытами. На полторы ладони вымахала. Лес кудрявится: почки лопнули, листва наружу прёт. Чудеса! Весна быстрей коня мчится!
Весна, не весна, утро, вечер — я готов был скакать день и ночь. Ну почему я не могу, как Уот, махнуть прямиком в Нижний мир? Сказал: «Провалиться мне сквозь землю!» — раз, и уже на месте!
Несправедливо!
Ага, бездорожье. Вижу, еду. Нет, не еду. Спешился. Молодая травка — это кстати. Отличный ужин для Мотылька. С утра, да с новыми силами — оно быстрей выйдет, чем на ночь глядя через чащу ломиться. Пасись, Мотылек, я на опушке посижу. Костер? Обойдусь. Теплынь стоит небывалая! Перекушу всухомятку, запью водой из ручейка — и спать.
Обычное дело.
Что, говорите? Волки? Лесной дед? Не завидую я тем волкам, что решат закусить Мотыльком! Видел я, как он волчью стаю гоняет: любо-дорого посмотреть! И с лесным дедом, если один на один... Обо мне и речи нет. Я, конечно, слабак, но не настолько же!
Ночь. Утро. Я в седле.
Да расширится моя голова!
Стена. Справа, слева. Две стены. Деревья. Мелькают. Сливаются. Уносятся прочь. Быстро. Очень быстро! Скачем. Несемся. Спешим. Хруст, треск. Подлесок под копытами. Завал, бурелом. Впереди. Позади. Скачи, Мотылек! Перескакивай! Лучший в мире конь. Кэр-буу!
Лес. Где лес? Нету леса.
Кончился.
Болото: хлюп-хлюп, чуп-чуп. Кочки, бочаги. Грязь, брызги. Блестят, сверкают. Солнце светит. В глаза светит. Было в спину. Вечер? Ну, вечер. Мотылек, ты устал? И я нет.
Скачем.
Жаба! Большущая. Больше меня. Жаба — прыг! Мотылек ее — тресь! Шмяк! Летит. Жаба летит. Кувыркается. Хыы-хыык! Гыы-гыык! Смешно! Хлюп! Утонула. Еще жабы. Еще больше. Глаза вылупили. Квакают. Прыг? Нет, не прыг. Боятся.
Умные жабы!
Нет солнца. Ночь. Небо. Черное. Звезды. Время. Горит в звездах. Кто сказал? Забыл. Гори-гори ярче! Сильнее! Быстрее! Доскачу, Жаворонка вызволю! Моё! Моя! А-а, буйа-буйа-буйакам! Спасу! Отберу!
Никому не отдам!
Мчимся.
Под копытами — ковер. Упругий, пестрый. На зелени — лазурь. Желтизна, багрянец. Тундра! Цветет. От края до края. Весна. Совсем весна. Ветер в лицо. Мёдом пахнет.
Хорошо! Люблю!
Солнце. За ним! Нет, не догнать. Закатилось, спряталось. Ночь. День. Ночь. День. День. Крутится. Над головой. Крутится-вертится. Блестит. Обод! Обод Небес. Помню. Видел. Край. Край Осьмикрайней.
Добрались! Усохни, балбес!
Усыхаю.
Этот вход в Нижний мир был похож и в то же время ни капельки непохож на Елю-Чёркёчёх. Круглая дыра в земле, шагов сто в поперечнике. Никакой засохшей крови — камень, шершавый и ноздреватый, унылого серого цвета. Здесь все, что ни есть — серятина и уныние. Голодный паучище выпил, высосал из мира живые соки, живые краски. Стальной Обод Небес над головой, камень-пепел под ногами. Ни былинки, ни кустика. Хоть бы ржавчина лишайника! И ступени, грубые ступени уходят вниз крутым уклоном. Я спешился, повел Мотылька в поводу. Бедняга спускался боком — не для коней высекали эти ступени, ох, не для коней!
Ничего, справимся.
Мрак сгущался. В глубине земной кишки вздыхали, стонали. На уши давил шорох невидимых крыльев. Кажется, над нами кружила целая стая илбисов, чуя скорую поживу. Не дождетесь! Не будет вам поживы! Слышите?
Прочь летите!
Проход сузился, вильнул вправо, влево, сделался пологим. Ступени сгладились, Мотылек приободрился. Я взобрался в седло, и мой конь пошел рысью. Дробный стук копыт бился в стены, улетал, возвращался ударами колотушки о бубен, сам на себя не похожий.
— До Уотова жилища еще далеко, — вслух сказал я. — Авось, не услышит.
Накликал, услышали. В прорве завыло, засвистело. По лицу хлестнула ледяная плеть ветра. Наверное, метель-вьюга притаилась до поры в Нижнем мире, а теперь решила вырваться наружу, заморозить распоясавшуюся не ко сроку весну.
Ха! К вьюгам нам не привыкать. Я лишь доху запахнул и шапку поглубже нахлобучил. Вот когда мы Нюргуна в Кузню везли, тогда буран был! Зверь-буранище! А это так, баловство. Ну, воет. Ну, холодно. Холодно. Очень холодно. Зато снега нет, и видно все, пусть и темно кругом. Череп, например, я отлично вижу. И второй череп. И третий. Четвертый. Сколько черепов ни есть, все вижу. Высохшие, серо-желтые, с черными провалами глазниц. Вихрь крутил их мертвецким хороводом, костяной трещоткой. Черепа с сухим стуком ударялись друг о друга и разлетались — нет, не в куски, просто в разные стороны.
По бокам, ближе к стенам, белели старые кости. Человеческие: ребра, позвонки. В отличие от черепов, они лежали смирно и никуда не летели. Сколько ж тут народу полегло? И от чего, спрашивается? Нет же ни души!
— Эй! Кто здесь?
Тьма ответила. Заклубилась, уплотнилась: облако? грозовая туча! В сердцевине мрака начали роиться смутные тени. Ко мне потянулись когтистые лапы, клювы в зазубринах, клешни, измазанные гнилой кровью. Юрюн-боотур живо пробудился и полез наружу: рубить-кромсать вредную пакость. «Угомонись! — гаркнул я на него. — Морок, наваждение!» Юрюн-боотур оказался недоверчив, подкатил к самому горлу: «Враги! Убью!» Но я ехал и ехал, а чуды-юды тянулись и тянулись, и все никак не могли дотянуться до меня. Ерзали лапы, щелкали клювы, стылый ветер вонял падалью и тленом.
Я чихнул, и ветер выдохся, и Юрюн-боотур задремал.
Много позже, когда все закончилось — к добру, к худу ли — я не раз вспоминал эту дорогу. И знаете, что? В конце концов я решил включить путь в Нижний мир в число своих немногочисленных, а если честно, еще и сомнительных подвигов. Точно вам говорю! Думаете, легко было не восстать оружным боотуром, не наброситься на призраков? Легко всю дорогу самого себя в стальных клещах держать, крепче мастера Кытая? Куда легче — кырык! Меч свистит, воздух пластает, лапы-клешни сечет: вззы-вззы! Колотушка черепа дробит: бум-хрясть! А они лезут и лезут: мрака в подземной кишке навалом, до скончания времен хватит. Боотур счастлив: битва, великая битва! Один против всех, все против одного, кэр-буу! Уже и забыл, зачем ехал, куда спешил...
Там бы и лег, когда силы кончились. Кости к костям, череп к черепу. Да, подвиг. Как сумел — ума не приложу. Скажу вам по секрету: мне все Нюргун за плечом мерещился. Нутром чуял: здесь он, со мной! Только руку протяни. Оборачиваюсь — нет никого. А рядом, и всё тут. «Ты зови, — молчит. — Я услышу. Приду.» Ага, молчу. Надо будет, позову. Позже. Сейчас не надо. «Не надо, — соглашается он. — Люблю.» И на сердце теплеет.
А что? Обычное дело.

2
Муус-Кудулу

Море торжествующе гремело.
Я вспомнил стылый простор, открывшийся мне в детские годы, на пути к Елю-Чёркёчёх. Простора хватало и здесь. Дальний берег терялся в туманной мгле. Зябкий холод пробирал до костей. Брызги жгли каплями пылающей смолы. Грохотали, сталкиваясь, льдины-великанши; меж них к мутным, вихрящимся небесам взлетали столбы жидкого огня. У моря было много общего со взглядом Первого Человека, когда я прятался в ложбине, а они пронеслись надо мной: мороз и жарынь, рука об руку.
Лед и пламя. Муус-Кудулу.
Залив Лэбийэ.
Могучие валы с яростью били в утес, словно желали сбросить меня с вершины. Вода — грязная сталь, увенчанная шапками пены. Черный гранит содрогался под ногами. Обогнув скалу, волны выплескивались на каменистый берег и откатывались обратно со змеиным шипением, едва различимым в грохоте прибоя. На берегу оставались куски ледяной шуги, дохлая рыба, водоросли, чьи-то обточенные до блеска позвонки. Мусор вспыхивал чадным пламенем, оставляя на гальке жирные потеки копоти.
Куда дальше? Я тронул коня за шею, потерся лбом о его лоб.
— Давай, друг, выручай.
Мотылек еле слышно загудел. С этим же урчанием он съел медную пластинку дяди Сарына. Дорогу вспоминает? Я хотел забраться в седло, но тут Мотылек выдохнул с таким шумом, что перекрыл грохот прибоя. Из конских ноздрей изверглось облако пара, но не рассеялось, а повисло в воздухе, загустело кислым молоком. Ветер силился его порвать, унести прочь — куда там! Облако не шелохнулось. По нему прошла рябь, и облако превратилось в дыру. Сквозь дыру я рассчитывал увидеть море, но видел совсем другое.
Гора: огромная, черная. Она извергала бурый дым, плевалась искрами в мглистое небо. Когда гора сдвинулась с места, приближаясь, я отступил на шаг. Испугался? Нет, просто не хотел, чтобы жгучий плевок угодил в меня.
А вы бы хотели? То-то же.
Отчаянно заржал Мотылек. Я вздрогнул, но нет, Мотылек рядом со мной не издал ни звука. Он ржал там, в дыре-облаке, укрытый в недрах черной горы. Конское ржание превратило гору в железный дом. Крыша шелушилась ржавчиной, блестела граненая труба. Кузня! Жилище мастера Кытая! Стены Кузни ринулись на нас, как всадники на врага, расступились, истаяли, и вот я уже внутри. Нет, снаружи. Я стоял на утесе, обнимая за шею своего коня, которого била мелкая дрожь — и в то же время я был в Кузне. В детстве я не видел, как кузнец ковал Мотылька, только слышал.
Вот, увидел.
Исполин-молот взлетает к потолку. Я взлетаю вместе с молотом. Не потолок — небо: вихрится тучами, полыхает зарницами. Гром! Молния! Молот рушится на наковальню, на Мотылька. Конь визжит. Я крепче обнимаю его за шею. Я — бесплотный невидимка — смотрю, как молот крушит плоть и кости Мотылька.
Я лечу. Лечу под грозовым небом, над сталью бесноватых волн Муус-Кудулу. Я в седле. Три Юрюна, три Мотылька. На утесе, в Кузне, над морем. Кто настоящий? Прошлый? Будущий?! Кузня — утес — полет: прошлое, настоящее и будущее! Мы не объедем залив, мы его перелетим!
Молот трудится. Надвигается темный берег, изрезанный устьями рек. Грохот прибоя. Лязг железа. Мотылек ржет в небе. Ржет в Кузне. Храпит у меня над ухом. Неужели иначе — никак?! Мой конь, почему ты должен снова пережить боль и ужас?!
Никак, храпит Мотылек. Иначе ничего не выйдет.
Море остается позади. Внизу громоздятся серые валуны. Впереди вздымаются пестрые горы. Скачем? Летим? Пылает горн. Под ударами молота шкура Мотылька лопается. Вместо белых костей и красного мяса наружу проступает блестящий металл. Сумрачные склоны покрыла увядшая трава. Частоколом замер обугленный, мертвый лес-сухостой. Мастер Кытай берет молоток поменьше. На лице кузнеца играют отсветы пламени. Горн? Море? Пенится, бурлит река. Над водой нависли заросли ивняка. На высоком берегу, на зеленом лугу — нарядная юрта. Полог откидывается...
Падаю, падаю — во мрак, в бездну Елю-Чёркёчёх! Где ты, добрая нянюшка Бёгё-Люкэн? Встречай! Мотылек ослаб, у него нет сил лететь со всадником на спине. Падаем вместе. Правое ухо коня мерцает тусклым серебром, дергается. Что в нем? Запускаю руку внутрь. Под пальцами — живое, теплое, пушистое. Птенец!
Орленок.
...стою на утесе. В руке трепыхается птенец. Разевает клюв, пищит; растет — не удержать. Да уймись ты! В сказках, помню, волшебных тварей следовало охаживать плетью — тогда сделают, что попросишь.
У меня есть плеть!
Держу. Хлещу. Будешь меня слушаться?! Будешь?! Птенец большой. Большой. Очень большой. Врешь, не вырвешься! Писк превращается в гортанный клекот. В глотке птенца — да какой ты птенец?! орёл! орлище! — лязгает. С противным скрипом орёл-орлище распахивает клюв: шире, еще шире. Проглотить меня надумал? В эдакую прорву я и верхом въеду!
Орёл замирает. Кажется, даже не дышит. Вместо нежного пуха тело орла покрывают жесткие серо-черные перья. На ощупь они твердые, как гранит. Окаменел, что ли? Заглядываю в разинутый настежь клюв.
Бай-даа!
Внутри клюва — целый мир. Трава колышется, ручьи звенят. Веет теплый ветерок. А вдалеке — мерцает, блестит, подмигивает.
— Жди здесь. Я быстро!
Сигаю в клюв — и бегом по медвяной траве. Зря, что ли, Мотылек птенца из уха рожал? Ага, две коновязи: медные, высоченные. На одной верхушке — жёлтое яйцо, на другой — кустик растет. Нежный, кудрявый, сочный. Слыхал я про Желтую Благодать, а вижу впервые. Чудесный кустик — для Мотылька, Жёлтая Благодать — для меня. Иначе нам моря не перелететь. Кланяюсь в пояс, возношу благодарность хозяевам здешних мест, кто бы они ни были — и несусь обратно, пока орлище клюв не захлопнул.
С него станется!

* * *

Я несся по небу верхом на Мотыльке. Под блеск зарниц, над яростью волн ледовитого моря. Будущее стало настоящим и обернулось прошлым, исчезло за спиной. Сказка кончилась. Пронизанный солнцем мир, спрятанный в клюве, подергивался голубой дымкой, таял в моей памяти. Жёлтая Благодать на вкус оказалась как желток с мёдом. Чуп-чуп, уруй-туску! Объеденье! И сил вдесятеро прибавилось — я едва не забоотурился на радостях. Не знаю, каким на вкус был чудо-кустик, но, судя по Мотыльку, ему тоже понравилось. Залоснился, красавец, глаза загорелись — так и рвался взлететь!
Орла я загнал обратно коню в ухо. Вдруг еще пригодится? Отхлестал орлище плетью, он и уменьшился до птенца. Пока я с птицей возился, Мотылек от нетерпения бил в утес копытом. Едва не раскрошил! — утес, в смысле, не копыто. Уже и трещины пошли. А когда я вскочил в седло — тут же прянул в небо.
Берег близко. Устье реки, серые валуны, пестрые горы. Склоны, горелый сухостой. Говорят, многие хотели бы знать будущее. Ну вот, знаю. Скучное это дело — всё наперед знать. Хорошо, что знание мое сейчас закончится, и дальше опять пойдет новое-интересное.
Вот и дивная юрта на зеленом лугу.
Полог откидывается...

3
Смеху-то!

— Юрюнчик! — кричит мама.
— Юрюн! — кричит Жаворонок.
— Дурак! — кричит Айталын.
И все трое плачут в голос. Ой-боой, как же они плачут! Рыдают, трут кулачками глаза, носами шмыгают. Я сам чуть не разрыдался. Нет, мне нельзя, я боотур. Я спасать их приехал.
Стойте! Почему — их? Я ведь за Жаворонком ехал!
— Украли! — жалуется мама.
— Похитили! — жалуется Жаворонок.
— Силой увезли! — жалуется Айталын.
И хором, на три голоса:
— Юрюнчик! Вызволяй!
А сами из юрты — ни ногой. Полог откинули, высунулись до пояса: Жаворонок над Айталын, Айталын над мамой, мама нижняя. Слезы по щекам текут, капают. У Жаворонка на Айталын, у Айталын на маму, у мамы на землю. Вон, целую лужу наплакали.
Отчего бы им не выйти? Караул сторожит? Не пускает?! Оглядываюсь: никого. Хоть бы самый завалящий адьяраишко, или там жаба-страшила! И голова моя не спешит расшириться. И полет не стремителен. Сидит Юрюн-боотур смирно, не чует опасности. Лишь копошение в голове, шуршание, шорох. Мысли паутинкой заплетаются. Я вдохну, они закачаются. Я выдохну, они замрут без движения.
— Юрта! — объясняет мама.
— Заколдованная! — объясняет Жаворонок.
— Наружу ни ногой! — объясняет Айталын. — Сидим как дуры!
На Жаворонке — оленья доха цвета мокрой глины. Опушка из битого сединой бобра. Рысьи клинья на груди, бляшки червонной меди. Такой она приехала к нам с Нюргуном: насмехаться. Такой она была в Кузне: вопила от страха. Такой я уносил ее от наковальни.
«Сама идти можешь?»
«Не-е-ет...»
Помню.
На Айталын — папина доха из семи козьих шкур, внаброску на плечи. Под дохой — другая, рысья, мамина. Под рысьей — кафтан праздничный. Под праздничным — простой, ровдужный. Две шапки, одна поверх другой. Такой она пряталась в облаке. Такой бежала с небес на землю, к нам с Нюргуном. Спорила, билась с Мюльдюном-бёгё на словах-кула̀чках. Стояла стеной: пропадете без меня пропадом!
«Дома я, понял! Силач безмозглый!»
«Ты? Дома?»
«Да! Я здесь живу!»
«С каких пор?»
«С теперешних!»
Помню.
На маме — как обычно. Как в раннем детстве: не знаю, что, только светится. От маминой улыбки тепло-тепло. Уголки рта сами к ушам ползут: улыбнуться в ответ. Мама стоит, а вроде плывет. Уточкой плывет, по водной глади. Добрая, тихая радость; солнечная Нуралдин-хотун. И не было бледных щек, красных глаз, дрожащих губ. Ночных откровений не было. И я по сей день маленький. Сильный? Это пустяки, я и маленький — сильный, и большой — сильный, и всякий.
«Ты растешь, тебе нужно хорошо питаться...»
«Да, мам.»
«Как раз горяченькое поспело...»
«Спасибо, мам! Я тебя люблю!»
«Кушай на здоровье...»
Помню.
Качаются мысли в паутине, звенят. Пом-ню, пом-ню. Пом-пом-пом. Н-ню-ю, ню-ню-ню. Пню, дню, подниму-уроню. Зачем приехал? Чего хотел? Хорошо, что тут мама. И Айталын. И Жаворонок. Хорошо. Хорошо. Очень хорошо.
— Лучше ты к нам, — зовет мама.
— Поешь, — зовет Жаворонок. — Напьешься.
— И сразу спасёшь, — обещает Айталын. — Сразу-сразу!
— Да-да-да!
— Сюда-сюда-сюда!
А в юрте расстелено-накрыто. А в юрте запахи-ароматы, пир горой. А в юрте — я, Юрюн Уолан. Когда вошел? Что сказал? Я вообще ни словечка не произнес. Увидел их, родных моих людей-женщин, и с той поры молчу рыбой. Я рыбой молчу, а они мне отвечают. Чудеса! Я молчу, они отвечают. Да, рыба. Вот балхай-студень, и налимья печенка горкой. Вот хрусткий былабыт плавает в горячем жиру. Вот копченая дюкула, а вот и вяленая. Мелкая стерлядь целиком, прямо с углей.
Вкусно!
— Ты растешь, — радуется мама.
— Место на месте, — радуется Жаворонок.
— И заправочку, — радуется Айталын.
— Тебе нужно хорошо питаться...
— Жених на невесте!
— Кисленькую! Остренькую!
Я жую. Глотаю. Радуюсь молча. Жаль, папы тут нет. Выпил бы с нами кумыса. Ага, вот и кумыс. Пью. Пьянею. Хорошо. А вот и папа? Нет, папы по-прежнему нет. Нет-нет-нет. Па-па-па.
Юрта кружится.
Быстро. Еще быстрей. Еще! В восточной стене — дверь. Это для гостей и хозяев. В северной стене — дверь. Это в хлев для скота. В южной — окошко. В западной — окошко. В окошках — сетки из конских волос. Дверь. Окно. Окно. Дверь. Дверь-окно-окно-дверь. Дверёк-ноок-нодверь. Верь-но-но-верь.
Верю. Хорошо.
Юрта вертится волчком.
Хорошо.
Я сильный. Много съем. Много выпью.
Кружись, юрта! Кренись, юрта!
Кренится. Набок, набок, на бочок. Ты волчок, я бычок. Ложится. Спать ложится! Юрта! Смеху-то! Дальше ложится. Дальше некуда! Нет, есть куда. Переворачивается. Дымоходом — вниз. Земляным полом — вверх. А я-то на полу! А я-то сижу! Хы-хыык! Нет, не сижу. Сползаю. Падаю. Падаю. В юрту, в воронку, в разинутый дымоход.
Тошнит. Желудок — наизнанку.
Блюю.
Балхаем-студнем блюю. Налимьей печенкой. Хрустким былабытом. Копченой дюкулой. Вяленой тоже блюю. Мелкой стерлядью. Зеленой желчью. Кровью блюю. Захлебываюсь.
— Вот ведь как! — хохочет мама.
— А вот так! — хохочет Жаворонок.
— Так его, так! — хохочет Айталын.
И глаза пучат. Две дюжины глаз на троих.

4
Паучий колодец

Жжёт!
Больно. Больно. Очень больно!
Огонь? Вода. Жижа. Жгучка-вонючка!
Не люблю! Больно! Заманили!
Вылезу. Выберусь. Вылезу.
Да. Да. Да.
Вылезу — убью!
Колодец. Глубокий. Скользкий.
Лезу. Падаю.

Когда мне снится кошмар о паучьем колодце, я просыпаюсь от собственного крика. Лежу, мокрый, и не всегда от пота. Над морем Муус-Кудулу я решил, что не хотел бы знать будущее, и сильно ошибся. С другой стороны, знание полезно, если ты в силах изменить будущее раньше, чем оно станет настоящим. А меня ведь предупреждали! Откидывается полог юрты — и я падаю в Елю-Чёркёчёх.
Не понял, не внял, не сопоставил.
Мое счастье, что я родился боотуром. Кого другого хищный сок колодца-желудка быстро разъел, растворил бы без остатка. Боотур, я держался до последнего. Рос, увеличивался, наращивал доспех. Шел в доспехе на дно, лишался доспеха, выныривал. Карабкался, напрягая изъеденные, изъязвленные мышцы. Позже, много позже мне объяснили: есть такой цветок — росянка. Ну, букашек жрет. Одурманивает всякими глупостями, заворачивает в листья и переваривает. Мне эту росянку даже показали. Забавно было глядеть, как глупая муха сама влетает в западню и превращается в пищу. Потом я вспомнил, как доброй волей вошел в юрту, и мне стало вовсе не забавно. Больно стало, страшно, отвратительно.
Словно нырнул не в память, а в смерть.
Боль. Смрад. Ожоги. Бесплодные попытки выбраться. После каждого падения силы тают снегом на летнем солнце. Не будь я боотуром, я бы умер, еще не успев окончательно стать едой — от отвращения. От безысходности. Все-таки у сильных есть свои преимущества, пусть мы все и балбесы. А может, балбес — это и есть преимущество?
Лезешь, и все тут.

Корячусь. Скользко!
Съезжаю. Падаю. В жижу.
Больно!
Наверху — тень. Кто?! Вылезу — убью!
Вылезу!
Упал. Плюх!
Хочу дышать. Очень хочу! Не могу...
Толкает. Снизу толкает! Враг! Хочет съесть!
Убью!
Брыкаюсь. Я — Мотылек.
Выныриваю. Воздух! Дышу, дышу.
Вонь? Дышать!
Тону.
Опять толкается. Укусил! Нет, не укусил.
Это жижа жжется.
Хотел укусить! Плохой. Очень плохой!
Убью!
Брыкаюсь.
Всплываю. Дышу.
Тону.

Я терял сознание. Проваливался в черноту, где не было ни времени, ни пространства. Зато там с лихвой хватало места боли, и я дрался за жизнь, не приходя в себя. Рычал, отплевывался, барахтался. Бил руками по ненавистной жиже, цеплялся ногтями за стены колодца. Дрянь разъедала меня, но на боотурах все заживает, как... Нет, на собаке заживает медленней. Не знаю, не с чем сравнить. Ну, вы поняли. Быстро заживает. Быстро. Очень быстро.
Убийственное состязание: кто кого. Голодная жижа против боотурской плоти. Она разъедает — я исцеляюсь; она разъедает — я... Но колодец мог ждать сколько угодно. Он никуда не спешил. А мой срок был на исходе. Я взбирался и падал, тонул и выныривал. Сколько я промучился в беспощадном желудке: день? неделю? После я никогда об этом не спрашивал.
В любом случае, один бы я сдался гораздо раньше.

Тьма. Свет. Вонь? Воздух!
Нет воздуха.
Тону. Жжет. Тону.
Толкает. Снизу. Выталкивает!
Враг? Плохой?
Вынырнул. Дышу. Снизу держит.
Помогает.
Друг. Хороший. Очень хороший!
Люблю.
Друг, ты кто?
Не отвечает. Не может. Меня держит.
Внизу темень. Муть. Не вижу, кто.
Держи, друг! Держи меня!
Друг держит.
Жижа жрет друга. Калечит. Друг держит.
Небо. Круть-верть. Небо, что с тобой?
Раскалывается.

Я уже говорил вам, что тут не все рассказы — мои? Наверное, оно и к лучшему. Что я могу рассказать о паучьем колодце, кроме дикого, звериного рева? Не надо вам такое слушать. У моей старшей сестры лучше получится.

5
Рассказ Айыы Умсур, Вышней Удаганки, старшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о трех золотых волосках ее отца

...в том волосе — жизнь его, 
Сына младшего твоего. 
Если дашь — возьму, 
И не дашь — возьму! 

— Дашь, возьму, — говорю я. — И не дашь, возьму.
— Дети, — вздыхает папа. — Как узнать, что они выросли?
— Как? — спрашиваю я.
— Пока дети маленькие, ты носишь их на руках. Сели на шею, значит, взрослые. Возьмешь? Дам, не дам, все равно возьмешь? Чего ты от меня хочешь, Умсур?
— Вот, — говорю я. — Смотри.
Нет, он не обернулся. Я показываю ему стрелу, а он, как и раньше, сидит ко мне спиной. Смотрит на горы, на синие, укутанные дымкой горы. Стрела и папа. Папа и стрела. Боевая уостах-ох, с наконечником в виде месяца-рогача. Папины ноги на перилах укутаны собольей дохой. Древко из лиственницы, с насадкой-свистулькой. Набрюшник из седого бобра, шапка брошена на скамью. Оперение — темно-бурые перья сарыча. Рука тянется к чорону, берет кубок. Кубок пуст, папа ждет, когда я наполню чорон. Я жду, когда он повернется ко мне.
Стрела и папа.
— Смотри, — повторяю я.
Он сдается. Он смотрит. Он видит стрелу. Наконечник изъела, сгрызла ржавчина. Правый рог месяца отвалился. На его месте — неприятного вида зазубрины. Перья облезли, торчат голые ости. Древко гниет, все в пятнах. Двумя пальцами переломишь.
— Чья стрела? — спрашивает папа.
— Юрюна.
— Он оставил тебе стрелу? Подарил?
— Нет. Я взяла ее без спросу.
— Украла?
— Пусть будет так.
— Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? За воровство?
Папа сбрасывает ноги с перил. Начинает засучивать рукава. Обнажаются предплечья: мягкие, слабые руки человека, для которого тяжелейшая из работ — поднести к губам чорон с кумысом. Наказание? Папа шутит. Не к месту, не вовремя. Когда он видит, что шутка не удалась, он откатывает рукава обратно.
— Это смешно, Умсур. Я суров, но это я. Разбирайся с Юрюном сама, очень тебя прошу. Я здесь ни при чем.
Его лицо темнеет. Кажется, он понял.
— Ты закляла стрелу? На судьбу?
Я киваю.
— Дай сюда.
Он долго изучает стрелу. Хлам, гнилье, рыжую труху.
— Беда, — бормочет папа. — Большая беда.
— Спаси его, — требую я.
— Сейчас. Ты же видишь? Прямо сейчас....
Нет, папа говорит не о спасении. Он говорит совсем о другом. Мне холодно от звука его голоса. Я летела очень быстро, летела издалека. Я устала, я мерзну. Я еле держусь на ногах.
— Большая беда прямо сейчас...
— Спаси его!
— Как? Я не знаю, где он. Не знаю, что с ним.
— Он в беде. Тебе недостаточно?
— Даже если Юрюн гибнет в эту минуту, в его гибели нет нарушения закона. Боотур всю жизнь ходит по лезвию ножа. Боотур может умереть в любой момент. Меч, зверь, ловушка. Другой боотур. Чья-то подлость. Осыпь в горах.
— Чья-то подлость, — повторяю я.
Когда я бью, я не промахиваюсь.
Папе больно. Папа молчит. Хмурится:
— Тут нет ни малейшего нарушения закона. А значит, я бессилен. Ты пришла издеваться надо мной?! Мучить меня, да?!
— Мучить тебя? О да, конечно! Я прилетела сюда с гнилой стрелой твоего сына! Со стрелой, заклятой на судьбу! И все с одной-единственной целью: помучить тебя!
— И еще раз: чего ты хочешь, Умсур?
Я называю то, чего хочу, по имени. Я вижу, как он бледнеет. Без чужой помощи папа наливает себе кумыс из бурдюка. Залпом осушает чорон. Белые струйки текут у него по подбородку, пачкают одежду. Пенные усы моего отца. Пенная борода. Млечная кровь на кафтане.
— Открой дорогу, — я подхожу ближе. Вытираю кумыс рукавом. — Открой свою, короткую дорогу. Дальше я справлюсь сама. Что-нибудь придумаю. Я знаю, ты можешь.
— Не могу. Не имею права.
— Можешь. Должен.
— Не могу! Я открываю короткую дорогу в одном-единственном случае. Где-то нарушают закон, и нарушают не по пустякам. Но этого мало, Умсур! Нарушители — упрямцы, они отказываются подчиниться моему приговору. Тогда я дотягиваюсь до них отсюда, с веранды, и расстояние не помеха Закону-Владыке. Открой я дорогу просто так, повинуясь собственному капризу, и я, Сиэр-тойон, стану нарушителем Закона. Ты хотя бы представляешь, чем это обернется?
— Дедушка Сэркен, — я смотрю в папины глаза. В них испуг. В них боль. И еще что-то, чему я не знаю названия, — поет, будто у тебя на голове растут три золотых волоска. И каждый волос — надежда.
— Ерунда! Сказки для детей!
— Подари мне один волосок, папа. Нет, не мне — Юрюну. Он — гвоздь, на котором держится наша семья. Выдерни гвоздь, и мы рассыплемся.
— Не проси!
— Дашь, возьму. И не дашь, возьму.
Это не я. Это Мюльдюн. Когда ему надо, он умеет ходить тише рыси. Мюльдюн-бёгё стоит у входа на веранду, и мне чудится, что он готов ринуться в бой. Со мной? С папой? С судьбой?!
— Ты тоже? — кричит папа. — Ты тоже принес мне стрелу?
— Нюргун, — говорит Мюльдюн.
Папин вопрос про стрелу застал его врасплох. На круглом, простоватом лице Мюльдюна — растерянность. А еще — решимость. Понятия не имею, как они уживаются вместе на одном лице.
Ответ Мюльдюна застает папу врасплох:
— Что — Нюргун?! Опять Нюргун?!
Мой брат берет лавчонку, стоящую под боком у отца. Вертит в руках. Ломает, смущается. Швыряет обломки за перила:
— Айталын похитили. Нюргун отправился в погоню.
Для Мюльдюна это — целый монолог. Да, я знаю, что такое монолог. Я — старшая дочь, я застала иные времена.
— И что я должен? — папа охрип. Сорвал голос: — Тебе я тоже должен?!
— Нюргуну. Должен.
— Я?!
— Ты, — Мюльдюн делается страшен. — Открой мне короткую дорогу.
— Зачем?
— Один он не справится. Я пойду на выручку.
И снова звучит:
— Дашь, возьму. И не дашь, возьму.
Это не я. И не Мюльдюн. Это мама. Вошла, встала между нами. Светится? Пылает! Вот-вот обожжет! Ей очень тяжело в присутствии папы. Уж мне-то известно, как ей тяжело! Потому я и не вышла замуж за кого-нибудь из сонма. Сватались многие, я всем отказала. Судьбоносец Одун-Биис, громовик Сюнг-хан, водяной Едюгэт — улетели, уплыли, убрались ни с чем. А я, удаганка Умсур, осталась с холодным ложем, зато в здравом уме и трезвой памяти. Да, маме тяжело. Ей хочется на кухню, готовить еду. Хочется в спальню, перестилать ложа. Хочется в кладовку, перебирать запасы. Папа слишком близко, папа давит. Я впервые вижу, чтобы мама так долго, так стойко держалась при нём.
«Дашь, возьму, и не дашь, возьму!» — эти слова произносят в крайних, отчаянных случаях. Просьба-требование — не думала, что однажды услышу ее из маминых уст, да еще обращенную к мужу. Все, что угодно, только не это.
— Тебе тоже? Тоже короткую дорогу?!
— Да.
— К Юрюну? Нюргуну? В Ледяную Вонючку?!
— К Айталын.
— Что?!
— Девочка в беде, мне надо знать, что с ней. Три золотых волоска, Сиэр. И каждый — надежда. Подари мне один волосок.
— Это противозаконно!
— Это не тип-топ? Да, Сиэр? Ну скажи мне, что все тип-топ!
— Замолчи!
— Что так будет легче! Давай, говори! Или заткнись и открывай дорогу!
О чем она? Когда я бью, я не промахиваюсь. Когда бьет мама... Я и представить не могу, что она имела в виду. Но папа делается похож на смертельно раненого человека. Я не знаю, что в этом сходстве удивительней — что на смертельно раненого или что на человека. На моих глазах он умирает и оживает вновь.
— Да, — произносит Сиэр-тойон. — Хорошо.
И встает навстречу нам:
— Вас трое. Сэркен поет о трех волосках. Но я открою лишь одну дорогу. Спросите, почему, и я отвечу. Две дороги, и я сдохну раньше, чем вы хлопнете в ладоши! Вам ясно?
— А если одна? — спрашивает Мюльдюн. — Тогда не сдохнешь?
Боотуры, они такие. Им лучше молчать.
— К кому идем? — вместо ответа спрашивает папа. Я слышу ответ в его вопросе, и ответ меня ужасает. — Ваш выбор, дорогие мои! Или вы хотели, чтобы гадкий Сиэр и открывал, и выбирал? Чтобы вы чистенькие, а я опять по уши в дерьме?
Когда я бью, я не промахиваюсь. Когда бьет мама, она бьет насмерть. Когда бьет Мюльдюн, он раскалывает гору. Но когда бьет папа... Мама закрывает рот ладонью. Мюльдюн отшатывается. Я чувствую, как начинает ломить затылок. Птенец-орленок долбит клювом, рвется наружу. Я не могу выбрать. Я не могу. Я маленькая, я ребенок, выберите за меня. Я взрослая, я должна.
— Юрюн, — говорит мама. Голос ее дрожит: так дрожит сталь меча, рассекая воздух. — Ты откроешь дорогу к Юрюну. Он — гвоздь, на котором держится наша семья. Молчите! Закройте рты!
Это она мне с Мюльдюном. Только что мама повторила мои слова про гвоздь. И заставила нас онеметь внезапным окриком. Я ждала чего угодно, но от крика едва не лишилась сознания. Я забыла, как мама умеет кричать.
— Мама...
— Молчать! Вам нельзя выбирать. Я запрещаю.
— Почему?
— В любом случае потом вы будете мучиться всю жизнь. Ясно? Дети не имеют права голоса, за них выбирают родители. Верно, Сиэр?
— Значит, Юрюн? — папа стоит у перил, спиной к нам. — Да, Нуралдин. Всю жизнь я считал, что выбор — слишком тяжелая ноша, чтобы возлагать ее на близких людей. Я выбирал сам. Прости меня, я часто ошибался.
Он что, прощается?!
— Нарушение! — кричит папа. — Закон нарушен!
И гор, синих вершин на горизонте, больше не видно. Все пространство перед верандой заполняет стеклистая, бешено крутящаяся воронка. Я боюсь, что меня втянет в ее жерло. Надо подойти ближе. Надо...
Подхожу. Хватаюсь за перила.
— Закон нарушен!
Из папиного носа течет кровь. Затекает в рот. Папа слизывает кровь с губ, сглатывает. Тыльные стороны папиных ладоней покрываются язвочками. Короста по краям, белесый гной в центре. Синие жилы вспухают на руках, делаются черными. Вот-вот лопнут. Голова трясется, как у дряхлого старца. На залысинах, щеках, шее — пятна цвета ольховой коры. В руке папа до сих пор держит Юрюнову стрелу.
— Нарушение!
Папа кричит о себе. Это он, Закон-Владыка, сейчас нарушает закон. Сам нарушает, сам себя казнит. И чем дольше он упорствует в нарушении, тем злее кара.
— Поторопись, — говорит он мне.
И снова:
— Закон нарушен!
В воронке — Юрюн. Я вижу! Воронка на две трети наполнена желто-зеленой жижей. Юрюн цепляется за гладкие, слизистые, пульсирующие стены, пытается выбраться наверх, ухватиться за край. Нет, соскальзывает. Вид его... Я не хочу об этом думать. И о том, как сейчас выглядит папа, я тоже думать не хочу.
Ремень! Почему я не взяла с собой ремень?!
— Вот, — говорит Мюльдюн.
Он держит аркан. Зимний аркан, обильно смазанный жиром. Прочный, длинный, плетеный из четырех ремешков. На такой идет целая шкура дикого оленя. Мюльдюн-бёгё больше обычного — Мюльдюн-боотур. Я не спрашиваю, откуда у него аркан. Когда юные боотуры выбирают в Кузне оружие, там отыщется что угодно. В какой-то степени это не аркан, это часть моего брата, как палец или колено.
— Сейчас, — говорит Мюльдюн.
И бросает аркан в воронку. Солнце, преломившись через круговерть зыбких стен, окрашивает аркан золотом. Золотой волос моего отца. Надежда. Я не вижу, схватился ли Юрюн за аркан, но вижу, что Мюльдюн тянет и не может вытянуть. Что-то держит, не пускает. Мюльдюн растет, тянет, пыхтит. Ему трудно.
Хватаюсь за аркан. Рядом с братом я — комар, жалкая пустяковина. Я, Айыы Умсур — плюнуть и растереть. Вся моя сила — прах. Всю мою силу не запряжешь в повозку, не заставишь таскать камни. Ну и что? Тяну. Тяну с Седьмых небес из Нижнего мира. Юрюн барахтается в едкой жиже. Левой рукой он вцепился в аркан, намотал ремни на локоть. Правой рукой он тащит кого-то из жижи. Да, теперь мне видно. Плохо, но видно. Кого ты тащишь, балбес? Брось! Брось немедленно! Мы и тебя-то одного...
Тяжело. Тяжело. Очень тяжело.
Очень далеко.
— Брось!
И ведь знаю, что он не бросит.
— Закон, — хрипит папа. — Закон нарушен!
Мама не позволяет ему упасть.

ПЕСНЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Седловину священных гор,
Где рождается солнце-тойон,
Растоптали как творог, богатыри,
Сравняли с темной землей.
Огорчилось солнце-тойон,
Отвратилось от мира совсем
Светлой своей стороной,
Повернулось к миру оно
Черной своей стороной.

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Два калеки, три твари и кто-то шестой

Сгинула дивная юрта, как не бывало. И зеленый луг сгинул. Вместо них — каменистая осыпь: один неверный шаг, и скатишься в речку. Вон она, плещет-бурлит, по порогам белкой скачет.
Речка никуда не делась. И колодец с жижей тоже. Я валялся на самом краешке. Снизу пахну̀ло тошнотворным смрадом, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Торопясь, я откатился подальше от вечно голодной пакости. Не хватало еще обратно сверзиться! И как я эту вонь выдержал?! Это потому, что внизу я боотуром был. А сейчас — усохший. Силы кончились, вот и усох.
Еще чуть-чуть, и усох бы до смерти.
Как это все-таки здо̀рово: лежать на спине, дышать чистым воздухом! Надо мной затягивалась дыра в облаках. В дыре болтался, извиваясь змеей, золотой волос — кто-то проворно втягивал его назад на небо.
Кто меня вытащил? Кого вытащил я?
Смутно помнилось: я вцепляюсь в спасительный волос, другой рукой, обжигаясь и рыча, шарю в гибельной топи, ищу неведомого друга. Эй, ты! Ты, кто поддерживал меня на плаву! Ты где? Ага, нашарил. Хватаю. Выскальзывает. Хватаю. Волос натягивается тетивой: вот-вот порвется. Жилы натягиваются тетивой: вот-вот порвутся.
Дальше — не помню.
Рядом зашевелились. Я с трудом приподнялся, опираясь на локоть.
— Я очень рад, что вы живы, уважаемый Юрюн Уолан.
Металл вперемешку с человеческой плотью. Не поймешь, где заканчивается одно и начинается другое. По лицу, шее, плечам, по всему телу Баранчая пузырились волдыри. Там, где они лопнули, мокрели багровые язвы. Железо покрыла короста ржавчины, от нее отслаивались чешуйки, опадали рыжей хвоей. В груди и животе зияли рваные дыры. Я видел, как в утробе Баранчая что-то шевелится, перетекает, пузырится. В белесо-розовой слизи тускло отблескивала сталь.
— Я тоже рад! Я...
Голос подвел, но я справился:
— Я такой же красавец, как и ты?
— Вы гораздо красивее. Не надо на меня смотреть. Это плохое зрелище для выздоравливающего боотура. Не беспокойтесь обо мне: я восстановлюсь. Сердечно благодарю за спасение, Юрюн Уолан! Отныне я ваш должник до конца моего существования!
Когда он приложил руку к сердцу, в локте жалобно скрипнуло.
— Должник? Кто меня наверх выталкивал?!
— Я всего лишь слуга. Это мой долг.
— Но я же не твой хозяин!
— Это не важно. Вы не обязаны были меня спасать.
— Хватит!
Баранчай умолк.
— Начнешь снова, — предупредил я, — поссоримся. Понял?
— Я понял, Юрюн Уолан. Не хозяин, не слуга, но вы всегда можете рассчитывать на меня. Вам надо смыть с себя желудочный сок. Тогда ваше тело быстрее исцелится.
— Тебе, кстати, тоже умыться не повредит.
— Благодарю за заботу.
К речке мы спускались, как два калеки, поддерживая друг друга. Нас качало из стороны в сторону, колени подкашивались, камни выворачивались из-под ног. Баранчай держал меня, пока я мылся, потом я его. А когда мы, охая и кряхтя, взобрались обратно по склону...
— Мотылек!
Конь прижался ко мне горячим боком. Умница! Вода в речке текла ледянющая. После купания меня бил озноб. Мотылек меня согрел, но я все равно дрожал от холода. Погодите! Дрожал не я. Дрожал мой конь. Стриг ушами, всхрапывал, мотал головой, косил налитым кровью глазом. И что там? Ну, осыпь. Валуны. Три холмика. Меж камнями торчат изломанные сухие стебли. Ничего особенного. Разве что вонь...
Эта вонь была иной, чем в колодце: душный, приторный смрад мертвечины. Мы с Баранчаем переглянулись. Дыры в слуге почти затянулись. Лицо его подергивалось странным образом. Из виска проросли шипы: короткие, острые. Правый глаз полыхнул радугой, засветился. Погас, помутнел...
— Идем, глянем?
Он кивнул.
Никакие это оказались не холмики. И не стебли. Три серо-бурых трупа, покрытые неприятного вида жесткими волосками, в окружении суставчатых лап, похожих на сломанные древки копий. Кривые жвала. Россыпь угасших глаз. Я не поленился сосчитать: у каждой твари их было восемь. Значит, мне не почудилось!
— Пауки!
— Паучихи, — уточнил Баранчай.
Одно из самых приятных зрелищ в моей жизни — три раздутых полусъеденных трупа паучих.
— Твоя работа?
Мотылек попятился: «Эй, хозяин?! Чтобы я такую дрянь ел?!» Ну да, верно: даже разделайся мой конь с паучихами, есть их он бы точно не стал. Местное зверье обглодало? Я пригляделся к смердящим останкам, отмахиваясь от жирных зеленых мух, жужжавших над падалью. Следы зубов имелись. Ох, имелись! Видал я остатки трапезы волков, рыси, лесного деда. С паучихами расправилась тварь покрупнее.
— Кто здесь? Выходи!
Никого. И все же затылком, спиной я ощущал чужое присутствие.
— Тут не стоит задерживаться, — обернулся я к Баранчаю.
— Вы совершенно правы, Юрюн Уолан. Но я не успел разведать дорогу к жилищу Уота Усутаакы. Прошу меня простить.
— Ничего, Мотылек знает. Доберусь.
И все-таки не выдержал, спросил:
— Слушай, Баранчай, а ты почему не задохнулся? Ну, когда меня держал?
— Я могу не дышать.
— Когда железный?
— Да.
— И долго?
— Очень долго.
— А почему тогда не вылез? Сразу, когда упал?
— Я, когда железный, плохо плаваю. Тону я.
— Ага, я тоже тону, когда в доспехе. Вот почему так, а?
— Законы, Юрюн Уолан. Спросите у отца, он знает.
— Вернусь, спрошу. А тебя-то как в ловушку заманили?
Баранчай смутился. Отвел взгляд в сторону:
— Я хоть и железный, но все-таки человек.
И больше ничего пояснять не стал.
А я не стал спрашивать.

2
Рассказ Айталын Куо, Красоты Неописуемой, младшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о ее похищении одним дураком (окончание)

Мамочки!
Нет, не годится. Мамочки — это уже потом.
И вовсе я не испугалась. Я от внезапности. А сперва была трясучка-моталка: туда-сюда, вверх-вниз, вправо-влево и еще как попало. Знаете, как попало? Как в Мюльдюновом облаке, когда оно взбесилось и скакать начало. А голова: ой-боой, абытай-халахай! Я вам говорила, что затылком стукнулась? Шишку набила...
Да что ж меня так трясет?!
Открываю глаза, а перед глазами — живое! Жилы-корни, бугры-дергуны, шкура-чешуя. Ходуном ходит: то натянется, то в складки соберется. А я, значит, сижу. Нет, лежу. Нет, вишу. Точно, вишу поперек седла. Ноги там, голова тут. И не видно ничего. Ага, теперь видно.
Вот теперь — мамочки! Или еще не мамочки? Три шеи, три башки: с рогами, с шипами. Правая скалится, слюни пускает. А зубищи-то, зубищи! Восьминог, будь он проклят! Смотрю выше: и ты будь проклят! Кто? Да кто ж другой, если не Эсех Харбыр?! Тоже скалится, ухмыляется, слюни пускает. На меня, между прочим, пускает.
— Дурак! — кричу. — Назад меня вези!
А он:
— Шиш тебе! Лежи, добыча, помалкивай.
Добыча я ему!
— Будет тебе добыча! — кричу.
— Будет? Есть!
— Юрюн узнает, башку тебе открутит!
А он:
— Хыы-хыык! Гыы-гык!
— Мюльдюн узнает, в землю тебя вобьет!
А он:
— Ар-дьаалы!
— Мой папа — Закон-Владыка! В бараний рог тебя скрутит!
— А я тебя по закону увез!
— По какому-такому закону?!
— А невесту похищать можно, это все знают.
Тут я аж поперхнулась:
— Невесту?!
— А то кого? Кобылу на приплод?
И лыбится, гадюка:
— У брата Тимира жена есть? Есть! У брата Алыпа жена есть? Есть! У брата Уота невеста есть? Есть! И у меня теперь есть! Нюргун-болван! Я его вокруг пальца обвел, заморочил! Самый лучший? Я — самый лучший!
Внизу камни — черные, горелые. На обочинах чадит-полыхает. Серой воняет — хоть нос затыкай! Нижний мир? Много ли увидишь, когда на седле вниз головой висишь?! Ну, и говорю я ему сладким голосом:
— Так ты теперь мой жених?
А он:
— Ну!
И грудь выпячивает, дурачина!
Тут я ему:
— Абахыран бют! Жених он!
— Жених!
— Женилка у тебя, сопляка, не выросла!
Он аж взвился! Змей на дыбы встал, заплясал. У меня зубы лязгнули, и еще язык я прикусила. А все равно приятно: допекла дурака! В самую болячку саданула. Это я умею!
— Заткнись! — кричит. — Я не сопляк!
— А кто?
— Я Эсех Харбыр, великий боотур!
— Хвастун! Молокосос!
— Вот женюсь на тебе, будешь знать!
— Женится он! Нюргуна испугался? Удрал? Штаны смени, воняет!
— Ты! Девчонка!
— На что тебе невеста? Сопли вытирать? Вот твой брат Уот — боотур! В честном бою невесту добыл! А ты — ворюга, трусло мелкое...
Его затрясло всего. Я даже понадеялась: лопнет от злости! Нет, не лопнул. Жаль.
— Я тоже в бою! Я его победил!
— Кого? Хромого жеребенка?
— Нюргуна победил! Тебя забрал! Я — лучший!
— Ой, завидный жених! Я прямо вся дрожу!
Нет, это не я. И не он. Это земля дрожит. Грохочет. Я, как могла, извернулась, гляжу — мамочки! Теперь уж точно мамочки! Эсеха не испугалась, змея слюнявого не испугалась, а вот этого...
А вы бы не испугались?
Конь чернющий, страшенный. Из глаз огонь, из ноздрей пар, из-под копыт искры. Скачет — Осьмикрайняя ходуном! На коне — человек-гора, весь в железе. В руке — меч семисаженный! Ох, думаю, рубанет. Не рубанул, так подъехал. И говорит:
— Зря.
А потом еще раз:
— Зря. Не люблю.
Тут я его и узнала:
— Нюргун!
Думаете, он мне ответил? Поздоровался? Ага, размечтались! Махнул мечищем, словно меня и нету. Алатан-улатан! Отлетели, оторвались девять журавлиных голов! Ну, не девять, а три, и не журавлиных, а змеевых. Я с седла — хлоп! Сижу на камнях, вся горячим, липким перепачкана, и только глазами, как дура, хлопаю. Рядом змеюка дрыгается, кровь из шей хлещет. Эсех в доспехе, щитом прикрылся. Нюргун с коня прыгает...
Когда они сшиблись, земля раскололась.
Дальше — не помню.
Дальше полные мамочки.

3
Рассказ Айыы Умсур, Вышней Удаганки, старшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о великой битве Нюргуна Боотура Стремительного с Эсехом Харбыром, Хозяином Трех Теней

Ох, тошно, 
Ох, больно мне! 
Содрогается утроба моя, 
Ноет в брюхе, 
Ломит в висках!.. 

Когда земля вздрогнула, я сидела на кухне с мамой и Мюльдюном. Папа был очень плох, но нас он прогнал взашей. Лечение? Вон отсюда! Помощь? Вон отсюда! Уход? Вон... Хрипел с орона, куда его с трудом уложил Мюльдюн:
— Без вас сдохну! Я суров...
Любимую папину присказку оборвал кашель, рвущий грудь в клочья.
Мама его не послушалась. Алаата! Вы слышите, что я говорю? Я и сама не верю: солнечная Нуралдин-хотун отказала в подчинении своему благородному супругу Сиэр-тойону! Девять журавлиных голов? Сотня оторвалась! Тысяча! Миллион! С упорством, от которого бы и гора сточилась до корней, мама пыталась напоить папу целебным отваром. Девять трав — этот сбор я ей сама дала в конце лета. Мама поила, папа не пил. Стискивал зубы, сжимал губы, отворачивался. Наконец он оттолкнул мамину руку, расплескав остатки снадобья, и начал вставать. Вставал папа долго, мучительно, глядя мимо мамы в стену. Я все ждала, что он закричит или хотя бы застонет, но нет, он молчал. По лбу и щекам Закона-Владыки градом катился пот. Лицо посерело, как березовая труха, жилы на шее натянулись кручеными ремнями. Руки — худые, жалкие — что есть сил уперлись в края орона. Костяшки пальцев побелели. Хрустнули суставы: вот-вот сломаются...
И мама отступилась, а отец упал обратно на ложе. Дышал он тяжело, но хотя бы не задыхался. Стало ясно: если помогать отцу, добром или силой — он только хуже себе сделает. Он суров, и это он, хоть разбейся.
— Лучше его не трогать, — сказала я.
— Угу, — кивнул Мюльдюн.
Мама кусала губы. Отказаться от идеи помощи отцу — для нее это был камень, который невозможно поднять. Я думала, что мама надорвется, но она справилась.
— Кухня, — сказала я.
— Что — кухня? Что? Сколько можно — кухня?!
— Пойдем. Там тебе будет легче.
Мы ушли на кухню, все втроем. Нет, вчетвером — невидимый, бесплотный, с нами шел Юрюн. Я чувствовала на себе его взгляд. Ежилась, словно под затылком кто-то водил совиным перышком. Мы вытащили тебя, шепнула я Юрюну. Одна-единственная возможность, и мы ею воспользовались. Вытащили тебя и предали остальных. Ты смотришь на нас, даже если мне это всего лишь кажется, а мы боимся посмотреть друг на друга. Гвоздь, на котором держится семья, уцелел.
Цела ли семья?
— Сделать яичницу? — предложила мама. — Глазунью?
Отвечая на вопрос — на мой или на мамин? — пол под ногами задрожал. Поначалу это было едва заметно. В первый миг я, дурища безмозглая, даже решила: это меня трясет от усталости. Гаденько задребезжала посуда на полках. Верхнее из утиных яиц, горкой лежавших в миске на столе, качнулось. Как завороженная, я пялилась на яйцо: качается, качается, кача... Вывалилось. Подкатилось к краю стола. Упало на пол, разбилось. Всё, нет яйца. Я — теперь уже мы, мы все тупо глядели на клейкую лужицу. Посреди нее колыхался сплющенный желток.
— Убрать? — мама потянулась к тряпке. — Мне не трудно.
Вот тут земля и вздрогнула по большому счету. И еще раз. Я с размаху села на лавку, больно ударившись копчиком. С лязгом и грохотом посыпались кубки, ложки, плошки. Земля пробуждалась от векового сна, передергивала могучими плечами, готовая воспрять. Земля? Мы же на небе! На Седьмом, предпоследнем! Из улуса неслись крики. Собаки заходились визгливым брёхом. Отчаянно, словно под ножом, заржала лошадь. Если у нас тут такой кавардак — что же творится внизу?!
Закон, подумала я. Закон нарушен.
Почему молчит папа?
Мысль о том, что Закон-Владыка мертв, и теперь возможно что угодно, главным образом, плохое — о, эта ужасная мысль отрезвила меня быстрей лохани воды, вылитой на голову. Типун тебе на язык, Айыы Умсур! В папиной власти законы разумных существ. Природа ему не подвластна. Вели папа армиям: «Стой!» — и армии встанут, если папа прав. Но вели он стоять солнцу, ветру, порхающей бабочке...
Не знаю насчет солнца, но ветры и бабочки по моей части.
Толчки под ногами — потуги роженицы. Нет, удары колотушки в бубен. Лязг утвари — контрапункт бубенцов. Тоненький дребезг — звук надтреснутого хомуса. Ритм. Ловлю, разбегаюсь, ныряю в эту горную реку. У-ух! Дух захватывает. Река грохочет на крутых перекатах. Несет меня по течению. Глотаю ледяную воду. Мало! Еще! Ритм — вовне, внутри, во мне. Я — река. Берега делаются у̀же, я мчусь быстрей быстрого. Ритм частит, увлекает за собой. Стремнина превращается в нить: звонкую, натянутую до отказа. Нить опасно вибрирует, нижним концом уходя в преисподние недра, а верхним — в Вышнюю Бездну Одун. Пропускаю нить через все три своих души, делаю ее путеводной.
Успею!
У меня свой закон, и он не должен быть нарушен.
Когда я опрометью, спотыкаясь, вылетела на крыльцо, Мюльдюн все понял правильно — и выскочил следом:
— Я с тобой!
— Нет.
— Помогу!
— Нет.
— Я сильный!
— Сила там только все испортит. Ты не шаман. Береги маму.
«И папу,» — молча добавила я.
Времени не осталось, но белый стерх все-таки сделал круг над домом.

* * *

...там небо — черный каменный свод, 
Ущербный месяц на нем 
Корчится, как немой, 
Который силится заговорить 
И не может ни слова сказать. 

Темны пути удаганок, темны и извилисты. Когда нас зовет человек или дух, мы можем не прийти вообще или идти целую вечность. Но когда зовет судьба, наши дороги становятся короче предсмертного вздоха.
Жаль, что и вздох не мгновенен.
Я летела, падала, неслась. Я пронзала Небеса насквозь, одно за другим. Так игла легко пронзает плотные с виду ягоды можжевельника, нанизывает на нитку, превращает в бусы. Седьмое, шестое, пятое... Я — игла. Четвертое, третье... Нить — во мне.
А с ягодами творились злые чудеса.
Солнце пестрым беркутом взмывало в зенит и лиственницей, подрубленной под корень, рушилось за горизонт. Падала ночь: черней мокрой земли. Горели ли в той ночи звезды? Если и да, взгляд не успевал за их рождением и гибелью. Лесным пожаром вспыхивал день. Его гасил бурный ливень: вечер. Движение царило повсюду.
Солнце рыбьей желчью приклеили к выгоревшей, белесой дощечке небосклона. Скоро оно прожжет в доске обугленную дыру. Нет, не скоро. Здесь забыли, что значит скорость. Воздух застыл. Ветер окаменел. Замерли растрепанные ветви берез. Замер всадник на мохнатой лошадке. Замерло всё. Покой говорил: я есть жизнь, я есть смерть.
Солнце влажным, тускло блестящим слизнем ползло по облачной гряде. День клонился к закату. Удлинялись, колыхались тени. Небо наливалось густой синевой сумерек. В соке дикой голубики, затопившем мир, вспыхивали робкие искорки: звезды...
Время! Время сошло с ума.
Заупрямилось. Взбесилось. Встало на дыбы жеребцом-трехлеткой. Понесло, закусив удила. Единый поток распался на слои и течения, разбился в куски, хлынул множеством своенравных ручьев. Каждый ручей тек сам по себе, бежал в своем ритме. Так бегут с поля боя воины разбитого отряда. Ковыляют раненые, падают мертвецы, спешат трусы. Время от времени — образ, убийственный в эту минуту! — ручьи пересекались, сливались, вспенивая буруны секунд и часов. Там, где происходила их встреча, пространство не выдерживало — вспучивалось уродливыми складками, съеживалось плохо выделанной шкурой, шло трещинами, проваливалось в собственное чрево. Земля, Небеса, Нижний мир — рушились и восставали из бездн горы, огонь извергался из недр, черные смерчи, бешено крутясь, взмывали к тучам, вертели в танце валуны, деревья, вырванные с корнем, людей, коней, лесную живность. Деревья вырастали в считаные мгновенья, надевали и сбрасывали листву, засыхали, падали, сгнивали. Реки меняли русла, озера зарастали илом и ряской, превращались в топкие болота; из чащи выходили невиданные, невозможные, давно ставшие легендой звери...
Солнце. Здесь оно сломя голову неслось с запада на восток! Ночь, день, ночь, день... Едва успев распуститься, листья сворачивались, вновь становились почками. Трава втягивалась в землю, а земля покрывалась серым, ноздреватым снегом. Пролетая сквозь Первое небо, где время повернуло вспять, я замедлила полет, отыгрывая то, что, казалось, без возврата утратила на других Небесах. Все, что я видела — оно еще не произошло! Есть шанс, соломинка, за которую надо ухватиться!
Средний мир я не успела разглядеть. Нить, на которую я была нанизана, вибрировала с яростью, грозящей разорвать меня пополам. Источник ее гибельной дрожи, волнами расходившейся по Трехмирью, был уже близко.
Рядом.

* * *

Это была 
Жестокая брань, 
Это был 
Небывалый бой. 
Девять вихрей, воя, взвились 
От взмаха широкого 
Их дубин; 
Девять вихрей, клубясь в высоте, 
Сбили подземные облака, 
Загрохотала гроза... 

От удара я ослепла. Тяжелая палица, обмотанная мягким тряпьем, с размаху опустилась на темя. Тупая, давящая боль разбежалась по телу — круги от брошенного в воду камня. Лежу на спине, беззвучно разеваю клюв, силюсь вдохнуть. Лапы скребут горячий, шершавый камень, крылья беспомощно раскинуты.
Во что я врезалась?!
Они были рядом, в полусотне шагов: Нюргун и боотур-адьярай — огромные, доспешные. Земля глухо стонала под их тяжестью. Между нами исходил вонючим серным дымом свежий разлом. Внизу, в сполохах багрового пламени, клокотало и булькало. Взлетали вязкие огненные плевки...
Сейчас сойдутся!
Все тело ломило. По длинной, будь она проклята, журавлиной шее прокатывались волны тошноты. Голова шла кругом. Жива? Кости целы? Я встала, взмахнула крыльями. Земля ушла вниз, мне сразу полегчало. Полет исцелял стерха. Туда, к ним! Скорее! Что я хотела сделать? Помочь Нюргуну? Вряд ли он нуждался в моей помощи. Остановить поединок? Каким образом?! Но вибрации нити, от которых по Трехмирью катились волны временно̀го хаоса, еще звучали во мне.
Нить вела к бойцам.
Я должна была что-то сделать, и я снова врезалась. К счастью, не так сильно, как в первый раз. Незримая преграда чуть прогнулась и отшвырнула меня прочь, словно я налетела на упругий живот исполинского толстяка. Вновь лежа на спине, я видела, как боотуры сошлись. Нюргун сделался больше; еще больше! Это было чудо, и я видела это своими глазами!
«Он слишком хорош, — пятнадцать лет назад сказала я Юрюну, мальчишке с круглым, блестящим от пота лицом. — Он лучший, самый лучший. Когда он расширяется, он не знает границ. Это скверно, малыш, очень скверно. Ты уж поверь мне на слово, ладно? Но это полбеды — если он, сильный, схватится с другим сильным, противник Нюргуна тоже теряет границы. Выходит из берегов, понял? А сила — такая упрямая штука... Если где-то прибудет, где-то обязательно убудет.» Не думаю, что Юрюн мне поверил. И убеждена, что он ничегошеньки не понял. Я и сама тогда мало что понимала. Повторяла то, о чем предупреждали меня родители. Примеряла слова к гримасам воображения. Размышляла, как это выглядит, если вдруг произойдет.
Вот, произошло.
Расширившись до полного вооружения, боотур больше не растет. Доспех — его предел. Но тело Нюргуна, тело пленника оси миров, ненавидело пределы лютой ненавистью. Лишь Юрюн мог остановить брата, принудить к чему угодно, и Нюргун безропотно починился бы. Но Юрюна здесь не было, а значит, Нюргун был свободен. Он не позволил бы обуздать себя и самой природе. Собственно, он и не позволял: рос, рос, рос.
Когда мой брат взмахнул мечом, адьярай с быстротой рыси, хватающей белку, закрылся щитом. Его фигура сделалась зыбкой, распалась на три смутные тени — и такой же тенью скользнул по щиту меч Нюргуна. Ни лязга, ни грохота, ни искр — едва слышный шорох, и всё. Лишь порыв горячего ветра растрепал сальные космы Эсеха Харбыра, падавшие адьяраю на лицо. Ну конечно же, это Эсех Харбыр, Хозяин Трех Теней, похититель Айталын! «Девочка в беде, — просила мама отца. — Мне надо знать, что с ней.» «Нюргун отправился в погоню, — требовал Мюльдюн. — Открой мне короткую дорогу. Я пойду на выручку.» Словно в насмешку, вместо них здесь оказалась я.
Адьярай победно расхохотался. Занося кривой болот для ответного удара, он тоже сделался больше. Каменная утроба Нижнего мира опасно затряслась, и вместе с ней пошли плясать-выкаблучиваться Эсеховы тени, издеваясь над одиноким Нюргуном.
«Да он же мальчишка! — догадалась я, следя за Эсехом. — Щенок, вчера из Кузни! Проклятье, зачем ему Айталын?»
Меч адьярая залихватски присвистнул; я встряхнулась и прянула ввысь. Воздух сделался плотным, вязким. Я с усилием отталкивалась, сминала его крыльями, буквально карабкаясь вверх по колеблющимся скалам. Бойцы подо мной двигались, как под водой, с медлительностью жирных рыб. Соперничая с Нюргуном, Эсех продолжал расти. Уродливый, обросший грязным клочковатым мехом доспех таял на нем, втягивался в тело. Я видела такое множество раз, когда вооруженный боотур усыхал, становясь безоружным боотуром, а там и обычным человеком. Но я и не подозревала, что увижу, как втягивается доспех в боотура, продолжающего расширяться!
Хищно изогнутый клинок болота побледнел, утратил блеск, истончился. Казалось, тело юного адьярая втягивает в себя все, с чем соприкасается, отбирает рукотворную силу оружия, наращивая грубую телесную мощь. Когда болот наискось полоснул по голой — голой! — груди Нюргуна, я вскрикнула.
Время взбрыкнуло и понеслось вскачь. Меня швырнуло ввысь — туда, куда я только что с таким трудом взбиралась. Чудом я успела заметить: Нюргун стоял невредим. Меч адьярая не оставил на нем даже царапины. Моего брата словно хлестнули не заостренным металлом, а струей воды или холодного воздуха. Я упала на них сверху и опять ударилась в скорлупу-невидимку. Кувыркнулась на камни: толчок подбросил меня вверх. Успев распахнуть крылья в нужный момент, я взлетела, выровняла полет. Еще заход; еще. Справа; слева. Колотушкой в бубен я билась в проклятый барьер, крича от боли, и каждый раз он отбрасывал меня прочь. Ни щели, ни бреши, ни обходного пути. А там, внутри беспощадного кокона, в сердцевине кипящего яйца, Нюргун продолжал сражение с ребенком-адьяраем. Мечи, копья, ножи — все исчезло, втянулось в мокрые, напряженные тела поединщиков. Истаяли доспехи, шлемы, щиты. Тела, вздувшиеся буграми чудовищных мышц, жрали все подряд. Последней они поглотили одежду.
Теперь бойцы сражались нагишом.
Эсех ухватил камень величиной с быка и швырнул в Нюргуна. В броске крылась мальчишеская похвальба: так детвора бросает плоскую гальку, соревнуясь, чей голыш дольше проскачет по воде. Камень угодил Нюргуну в живот. Нюргун крякнул и шагнул прямо на Эсеха. Они схватились врукопашную, охаживая друг дружку по ребрам кулаками. Каждый боец был похож на мастера Кытая, который вдруг решил в два молота перековать боотура заново, по второму разу. Тени адьярая вьюном вертелись подле дерущихся: пытались отвлечь, заморочить Нюргуна.
Я судорожно огляделась, ища подсказку: что делать? Как их остановить? Кругом громоздились угольно-черные скалы. Багрово полыхала огненная расселина. За грудой корявых валунов в луже запекшейся крови валялась безголовая туша змея-урода. Ага, вот и головы. Но никаких подсказок, ничего, что могло бы натолкнуть на верную мысль. И Айталын нигде не видно. Прости, сестренка, сейчас нет времени тебя искать.
Я бросила взгляд на сражающихся исполинов — и увидела, что я здесь не одна.

* * *

Распахнулся темный провал, 
Словно зияющее жерло 
Чудовищной дымоходной трубы. 
Оттуда вылетела, свистя, 
Перьями коваными звеня, 
С хищно изогнутыми когтями 
На медных лапах кривых, 
Взмыла птица огромная... 

Над другим краем поля битвы кружила птица, непохожая на птицу. Эксэкю, узнала я. Вот уж не ожидала встретить! Эксэкю трясла мягким гребнем, растущим там, где у других пернатых бывает хохолок, широко разевала клюв, а вернее, пасть, полную острых зубов, схожих с наконечниками для стрел, и вопила так, что хотелось оглохнуть. Казалось, что эксэкю — боотур, выходец из безумной Кузни, где кузнец-сумасброд расплавил все перья гостьи, словно бляшки доспеха, и сковал заново, в виде тонкой кожистой пленки, туго натянутой от поджарых боков к чудовищно длинным пальцам передних конечностей. Выпячивая грудь, похожую на острый нос лодки, эксэкю снова и снова билась в преграду, отделявшую ее от бойцов. Как и я, она не могла поверить, примириться с тем, что кто-то исключил для нее вмешательство в сражение. Так рвутся защитить птенца или сына.
Ее поведение отрезвило меня.
— Не надо! — закричала я. — Перестань, Чамчай!
Эксэкю услышала. Журавлиное курлыканье было для нее тем же, чем были для меня ее истошные вопли — словами речи, исполненной смысла.
— Не надо, — повторила я. — Бесполезно.
Две сестры, две удаганки, мы парили в черных, содрогающихся небесах Нижнего мира. Между нами не числилось кровного родства, только долгие годы дружбы. Лишь сегодня я ощутила Чамчай сестрой в полной мере. Два брата объединяли нас в единое целое. Нюргун, младший брат Айыы Умсур, дочери Сиэр-тойона и солнечной Нуралдин-хотун. И Эсех Харбыр, младший брат Куо Чамчай, дочери Арсана Дуолая, прозванного Земляным Пузом, и Алы Буурай, хромой на обе ноги. То, что у стерха клюв, а у эксэкю — пасть, значило куда меньше, чем то, что Нюргун и Эсех собрались прикончить друг друга, прикончить любой ценой, даже ценой гибели всего и всех, а мы, пара жалких пичуг, не могли этому помешать.
— Делай, как я! — донеслось до меня.
Прекратив бесплодные попытки взломать барьер, эксэкю опустилась на край горбатого, обглоданного ветрами утеса. В облике зубастой птицы проступило знакомое мне обличье Чамчай; впрочем, вряд ли оно было сильно привлекательней летающего кошмара. Жизнь в Нижнем мире — ветры, грызущие утес. Щербинка за щербинкой, впадинка за впадинкой. Отваливается камешек, на его месте нарастает короста лишайника. Ты и опомниться не успеваешь, как изменения, поначалу — ерунда, пустяки, плюнуть и растереть, в конце концов настигают тебя, окружают голодной волчьей стаей и валят на землю. С земли ты встаешь чудовищем и больше не интересуешься тем, как ты выглядишь. Почему? Ну хотя бы потому, что никто не считает себя чудовищем, а значит, чудовищами тебе кажутся все остальные.
— Делай, как я!
В пальцах Чамчай возник бубен. Я потянулась за своим. Обод из дерева, расщепленного молнией. Кожа молодого лося. Железная ручка, березовая крестовина. Колокольцы, погремушки, бубенцы. На ободе — дюжина бугорков разной величины. Между ними натянуты жилы теленка. Говорят, бубен — панцирь шамана. Так или иначе, мне не требуется носить его с собой: он всегда здесь, как оружие боотура, прошедшего Кузню. Еще говорят, что бубен — это конь заклинателя. А я говорю, что бубен — это часы, которые идут так, как мне угодно.
Вот и колотушка. Сколько раз я обшивала ее новым оленьим камусом? Не помню. Стерлось из памяти; всегда, как впервые.
Гора, подумала я. Гора на моих небесах. До недавних пор — тюрьма Нюргуна. И услышала: стрекот. Стучали колеса, вертелись колеса, зубец цеплялся за зубец. Вы еще помните, что значит ритм? Механизм работал, а значит, оставалась надежда. Вслушиваясь в пульс далекой горы, я тронула бубен колотушкой. И снова. И опять. Я воссоздавала пульс заново.
На далеком утесе трудилась Чамчай.

* * *

Твердыня белых 
Гремящих небес 
Колеблется и дрожит! 
Этот незыблемый прежде мир 
Содрогается всею толщей своей, 
Прогибается хребтиной своей. 
Бедственный Нижний мир, 
Переливается через край, 
Как опрокинутая лохань... 

— Доом-эрэ-доом! Доом-эрэ-доом!
Давным-давно, за гранью древних лет, под восьмым уступом края небес — короче, в жизни, которую я вычеркнула из памяти, чтобы не мучиться отчаянием, — меня учили музыке. Я играла на инструменте, который здесь сочли бы волшебством или обиталищем духов. Рядом с бубном или хомусом... Нет, лучше не вспоминать. Ритм, метр, темп — я уже и не скажу, чем они отличаются друг от друга. Но я еще помню, что ритмическую структуру образуют сильные и слабые доли, чередуясь во времени. Между звуками и паузами, между длительностями разной величины возникают временны́е отношения. Сильные и слабые доли сходятся, встречаются, влюбляются, вступают во временны́е отношения, зачинают детей — причины и следствия. В коконе, где бились Нюргун с Эсехом, слабых долей не было — только сильные, сильные, очень сильные. Такой ритм не мог существовать долго; да что там — он не мог существовать вообще!
И все же он существовал.
Трудясь в два бубна, мы с Чамчай обволакивали кокон дополнительным слоем — ритмом живой природы, где есть место слабым долям. Так лекарь обкладывает язву примочками в надежде, что она рано или поздно зарубцуется. Из кокона в нас било чудовищное напряжение. Оно росло, и я начала бояться, что бубны не выдержат. Выдержим ли мы? О, за нас я не боялась: смерть — самое безопасное в мире место. Напряжение росло, и они тоже продолжали расти: Нюргун и Эсех. Они росли и дрались, дрались и росли.
— Доом-эрэ-доом! Доом-эрэ-доом!
Ритм музыки не может быть образован длительностями одинаковой величины — только разной. Нюргун уравнивался с Эсехом, и тут же вырывался вперед, чтобы Эсех догонял его. Кулаки долбили в животы и груди, пальцы впивались во вздувшиеся загривки. Лоб в лоб, как два быка, и гром сотрясал утесы, грозя сбросить нас с Чамчай на острые камни. Сильные, сильные, сильные доли. Доля, подумала я. Судьба. Мне было страшно даже представить, чем аукается эта битва под землей, на земле и в небесах, сколько их ни насчитай. Выкидыши. Оползни. Ураганы. Наводнения. Засуха. Ливень. Реки лавы. Рождение уродов. Я вообразила оркестр, где один музыкант близится к финалу, другой продолжает играть вступление, а третий еще только взял первую ноту. Я едва не оглохла от этой какофонии.
И впервые увидела, как горит время.
Вокруг Нюргуна с Эсехом, между ними замелькали черные вспышки. Сперва я решила, что у меня темнеет в глазах. Мокрые от пота борцы сходились и расходились, хватали и бросали, били и уворачивались, но в их движениях наметился странный разлад. Словно кто-то без зазрения совести вычеркивал часть действий, говорил случившемуся: «Этого не было!» — и черная вспышка пожирала усилие, событие, поступок. Так мы видим танец в темноте, когда мигает костер, вспыхивает и гаснет. Плавность превращается в рванину, текучесть в дробный перескок. Из поединка с корнем выдирались мгновения, сгорали в черном огне — и удар достигал цели раньше, чем следовало бы, а кровь из разбитого носа засыхала прежде, чем успевала выплеснуться на губу.
Такт — расстояние от одной сильной доли до другой. Когда вспыхивало время, сгорало и пространство. Ближе, дальше — все утратило смысл. Как понять, что отделяет сильного от сильного? Чем измерить это расстояние?! Хрустом суставов?!
— Доом-эрэ-доом! Доом-эрэ-доом!
Время горело в коконе. Я била в бубен, Чамчай била в бубен, Эсэх и Нюргун били друг друга. От черных вспышек кружилась голова, к горлу подступала тошнота, и поэтому я не сразу заметила, что в коконе все изменилось.
Драчуны остались прежними, но только драчуны.

ПЕСНЯ ПЯТАЯ

Слышите, богатыри!
Видите или нет?
Какой же толк мне идти назад,
Такой великий путь проторив?
Смеяться будете вы надо мной,
Что я врага в лицо не видал,
Только имя врага услыхал,
Испугался и побежал...

«Нюргун Боотур Стремительный» 

1
Рассказ Айыы Умсур, Вышней Удаганки, старшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о великой битве Нюргуна Боотура Стремительного с Эсехом Харбыром, Хозяином Трех Теней (продолжение)

Вдруг, схватившихся намертво, их 
Сила некая подняла, 
По воздуху понесла, 
Только ветер завыл в ушах, 
Опустила на землю их 
На серебряном склоне горы святой, 
Где месяц рождается молодой... 

В темной бездне плыл, отблескивая металлом, острый клык чудовища. Из немыслимой дали тускло, будто сквозь туман, светили звезды. Дряхлые старцы, они подслеповато щурились, силясь разглядеть, что же творится на поверхности вырванного с корнем зуба — нет, на склоне скалы-колосса, выкованной, казалось, из цельного куска серебра!
Такого места не могло существовать в пределах Осьмикрайней!
Плод извращенной тройственной связи моего больного воображения? Дитя свихнувшегося времени? Лоскут пространства, с треском рвущегося на части? В любом случае, это место, чем бы оно ни являлось, находилось за гранью — за всеми гранями, сколько их было создано при творении мира. Судя по тому, как закричала Чамчай, она видела то же, что и я. Плыла во тьме серебряная скала, и на склоне ее бились Нюргун Стремительный и Эсех Харбыр.
По-моему, они даже не заметили, что оказались на новом поле боя. Взмокшие тела боотуров блестели, и блики превращали бойцов в живую, движущуюся сталь. Выпав из кузнечного горна, раскаленные добела, они продолжали схватку на вертящейся наковальне. Кровавые сгустки градом летели из ноздрей и ушей, падали вниз с рассеченных бровей, гроздьями висели на лопнувших губах. Изворачиваясь, Эсех хватал эти сгустки горстями, бросал в рот и торопливо глотал, дергая кадыком. Жуткая пища придавала ему сил. Нюргун бился молча, сосредоточенно, словно выполнял утомительную, неприятную, но обязательную работу. Вразнобой мигали звезды, грозя погаснуть от потрясения, черные вспышки небытия пожирали серебро и свет, место битвы то и дело погружалось во мрак, исчезая из реальности — и всякий раз у меня замирало сердце: что, если это — всё? Полное и окончательное всё?!
Безвременье?!
А двое боотуров давили, ломали, били, силились опрокинуть соперника, навалиться сверху, переломить хребет, сокрушить ребра, свернуть шею... Они давно должны были упасть! — запоздало сообразила я. Скатиться, соскользнуть по склону, крутому и гладкому. На таком не то что сражаться — устоять нельзя! Разве что распластаться плашмя, вжаться всем телом, вцепиться руками и ногами... Там, где любой другой уже кувыркнулся бы со скалы, канул в безвидную, бездонную темноту, Нюргун с Эсехом дрались, как ни в чем не бывало.
— Доом-эрэ-доом! Доом-эрэ-доом!
Кокон, в котором горело время, готов был взорваться в любой момент. Мы, две удаганки, могли лишь сдерживать его рост, но не погасить убийственный костер. Что нам оставалось? Держать ритм и надеяться на чудо.
Босые ноги бойцов сминали металл горы, как сырую глину. Скала тряслась и стонала, от нее откалывались целые глыбы, летели прочь, исчезали в черной бездне. Откалывались, летели прочь, исчезали в черной бездне. Откалывались, летели прочь, исчезали...
Я моргнула.
Все повторялось в точности! Движения боотуров, серебряное мерцание, падают глыбы — бычья голова с отломанным левым рогом, сверкающая жаба... Вот опять: Нюргун бьет наотмашь, Эсех уворачивается, пятки топчут, мнут склон, бычья голова и жаба откалываются, летят, тонут во мраке...
Кокон вспыхнул, и я ослепла во второй раз.

* * *

Этот остров 
Вращается среди волн 
На неколебимой оси; 
Этот остров закля́т навек, 
Это мира край и конец. 
Неведомо, где опора его, 
Неведома связь и укрепа его, 
Сам по себе вращается он... 

Зрение возвращалось с трудом. Перед глазами плясали радужные пятна. Руки мои, как заведенные, продолжали колотить в бубен. Доом-эрэ... Я смотрела — и не понимала, что вижу.
Сгинула скала из серебра. Тьма побледнела. Погасли звезды. Вместо скалы в пустоте цвета молочной сыворотки бешено вращался приплюснутый остров — шлем боотура, изуродованный вмятинами от ударов вражеской палицы. Остров насквозь пронзала прямая, как стрела, туманная ось. Внутри нее вспыхивали ослепительные зарницы. Ось уходила ввысь, и там, в вышине, из-за края кокона торчала вершина железной горы, перевернутой самым противоестественным образом. Эту гору я узнала сразу: в ее чреве еще недавно — давно? — был заточен Нюргун.
Вертящийся остров — подножье горы, всегда скрытое туманом?
Мысль воняла безумием.
Размеренный стрекот и лязг механизма, скрытого в горе, стал отчетливей. Громом он отдавался в ушах. Или это кровь стучит в висках? Голова болела так, словно головная боль родилась вчера и вся досталась мне.
Внизу, озаряя остров-шлем охристыми бликами, полыхало море огня. Нет, не Муус-Кудулу. Здесь не было ни льдин, ни шуги, ни воды — ничего, кроме пламени: яростного, слепящего. Огненное море уходило к горизонту и рыжим лезвием рассекало бледную пустоту. Вскипало, вихрилось горящими смерчами: казалось, буря треплет мех чудовищной лисицы. Так выглядело бы солнце, сумей я пролететь сквозь Вышнюю Бездну Одун и вплотную приблизиться к могучему светилу.
Время горело в коконе. Время горело в море-солнце. Время горело на вертящемся острове, где двое боотуров продолжали свой бесконечный, бессмысленный бой. Нюргун и Эсех вставали на ноги, не падая. Рычали, не открывая ртов. Сшибались, не сходя с места. Выворачивались из захватов, которых никто не брал. Кулак с размаху ударял в лицо — и ничего не происходило. Трескалась, брызгая кровью, блестящая от пота кожа, хотя её не касалось даже птичье перо. Камень под ногами вспучивался, отказываясь проминаться. Тени бойцов, сколько их ни было, этих теней, взбесились. Темные призраки исчезали, появлялись, носились по острову буйной толпой, разбегались в разные стороны, опять собирались вместе...
В огне, где дровами служило время, сгорали причины и следствия. Пылали клочки настоящего, прошлого и будущего, мгновения и ничтожные промежутки между ними. «Причина и следствие, — шепнул кто-то из темных подвалов памяти, — всегда разделяются пространством и временем. Скорость превращения причины в следствие и может служить мерой хода времени...» Если так, мера утратила свое значение. Вспыхнула, разлетелась пеплом по ветру. Действие больше не влекло за собой результат. Результат возникал сам по себе, на пустом месте. Кокон распухал, кокон был на сносях. Еще немного, и наши жалкие бубны не смогут его удержать, и время вспыхнет новорожденной звездой, пожирая всё и вся. Есть ли у мироздания предел прочности? Если есть, он близок.
Если нет...
Они стояли на скальном козырьке над волнами пламени. Боотуры переводили дух, сверлили друг друга взглядами: злоба в глазах Эсеха, обреченность в глазах Нюргуна. Бока соперников тяжко вздымались.
— Прыгай? — лицо Эсеха треснуло кривой ухмылкой. — А?
Это было первое осмысленное слово, которое произнес юный адьярай с начала битвы. В тоне, в насмешливом оскале пряталась мальчишеская подначка: что, слабо̀? Трусишь, лучший?
Он указал на бушующее внизу море огня.
Звезду?
Солнце?!
«Нет!» — хотела крикнуть я. Крик застрял у меня в горле. Я впервые видела такого счастливого, такого восхищенного всем, что с ним произошло, ребенка. Мальчик годами, сейчас Эсех был моложе своих настоящих лет. Мышцы из стали, кости из камня, жилы из крученых ремней, смазанных жирными рыбьими кишками; разум боотура, вырвавшегося за пределы доспеха. Мечты исполнились, жизнь бесконечна, смерти нет — при виде Эсеха Харбыра я испытала зависть и ужас.
— Не люблю, — хмуро буркнул Нюргун.
И прыгнул.
Он падал, падал, падал — и все не мог упасть. Клокочущее пламя вздыбилось, устремилось навстречу, твердея и обретая знакомые формы. Колеса с зубцами цеплялись одно за другое, вертелись и проворачивались, передавая безостановочное движение все дальше и дальше. Пылающие дуги, раскаленные добела полосы металла, светящегося изнутри, рдеющие венчики, полыхание колец, обода сияют лунным светом...
Нюргун не падал — он бежал. Прыгал с зубца на зубец, с колеса на толстую металлическую балку, уходившую в бесконечность; бежал, прыгал, нырял под качающиеся маятники-колотушки, карабкался по стержням, задыхаясь от нестерпимого жара. Лязгу и стрекоту механизма вторили два бубна — мой и Чамчай.
Мы держали ритм.
Нюргун бежал.
Мы держали.
Он бежал.

* * *

Бельмастые гляделки его 
Блеснули серным огнем, 
Ростом увеличился он, 
Раздался в дюжих плечах, 
Выдохнул клубящийся дым... 

Он стоял на краю острова. На узком козырьке, так похожем на тот, иной, где освобожденный Нюргун впервые увидел снег. Эсехом мой брат не интересовался. Он смотрел вниз, где плавился, распадался, терял форму часовой механизм, вновь становясь морем огня.
Как Нюргун оказался наверху?
Причины. Следствия. Их больше не было. Или все-таки они были — просто я лишилась возможности их постичь?
— Ты, — сказал Нюргун. — Не прыгай.
И, поразмыслив, добавил:
— Не надо. Убьешься.
Он не изменился, подумала я. Если не считать мощи, выросшей стократ, он остался прежним. Нет, изменился. Он впервые свободен, и не только потому что здесь нет столба. Здесь нет и Юрюна. Сам бросился в погоню, сам вступил в бой, сам принял решение. Что переполнило чашу, стало травинкой, сломавшей спину быку? Ответственность за Айталын? Горе мамы, видевшей похищение дочери? И вот сейчас: «Не надо, убьешься.» Меньше всего я ожидала услышать эти слова от боотура, который мгновением раньше сгибал противника в дугу, не зная пощады и снисхождения.
Не ждал этих слов и Эсех. Он задохнулся, побагровел, словно рука врага перехватила ему горло. Из глаз адьярая потекли слезы гнева:
— Убьюсь?
— Не прыгай.
— Я?!
— Не прыгай.
— А ты? Лучший, да? Лучший?!
— Не прыгай.
— Я лучше! Лучше тебя!
Слова Нюргуна, его просьба, обращенная к Эсеху, сбросили мальчишку с карниза вернее предательского толчка в спину. Могучее тело взмыло ввысь, Эсех широко раскинул руки, будто крылья, и завис над бушующей кипенью. Пауза длилась и длилась. Адьярай не падал! Тайная сила держала его наперекор законам природы, не позволяя рухнуть в гибельную пучину. Я знала имя этой силы: Чамчай! Сестра Эсеха била в бубен с отвагой волчицы, защищающей потомство, заполняя паузы между сгорающими мгновениями.
Ее бубен держал Эсеха в воздухе.
— Лучший! Я лучший!
Адьярай повернул к Нюргуну мокрое от слез лицо:
— Я! Я! Я!!!
Победный, восторженный клич раскатился над морем-солнцем, и бубен Чамчай впервые не ответил. Следующий удар — ожидаемый, неизбежный! — обернулся тишиной. И счастливый, хохочущий ребенок камнем рухнул в прореху, в черную дыру ритма.
Вряд ли он успел испугаться.
На утесе кричала, захлебывалась отчаянием Чамчай. Ее бубен порвался, лосиная кожа лопнула наискось, обвисла жалкими клочьями. Колотушкой Чамчай грозила небесам. Небеса безмолствовали: Эсех исчез. Жаркое полыхание сожрало все время падения мальчика без остатка. В вечно голодном море открылся рот — жадная воронка. Мне почудилось, что в центре ее мелькнуло тело, сотканное из желто-красных лоскутов пламени, что хохот, а может, рев огня вновь достиг моих ушей, и три гибких тени понеслись верхом на волнах прочь. Не поклянусь, что я действительно это видела и слышала. Когда время горит, а пространство обманывает — любые чувства ненадежны, как подтаявший лёд весной.
С горестными воплями билась грудью в преграду чудовищная птица эксэкю. Прорваться, неуязвимой железной рыбой нырнуть в огонь, отыскать частицу, обрывок кожи, малую косточку; сохранить, возродить... Вероятно, Чамчай сумела бы вернуть Эсеха к жизни. Но увы, от ее брата не осталось даже пепла, а кокон был неприступен.
Нюргун стоял на опасном краю скального козырька. Глядел вниз, словно продолжал разговор с мертвецом.
— Юрюн велел защищать, — сказал он. — Защитил.
И вздохнул:
— Жалко.
Лишь сейчас я поняла, как ошибалась. Юрюн по-прежнему был здесь, рядом с братом. У каждого свои короткие дороги: от места к месту, от сердца к сердцу.
Воронка стремительно расширялась. Пламя в ней из рыжего сделалось бело-голубым. Поверхность моря-звезды проваливалась внутрь себя, изгибалась, превращалась в вогнутое зеркало. Оно вбирало мрак и свет, горение времени и конвульсии пространства. Кокон полыхнул, но я успела зажмуриться. Жаркая волна подхватила меня и унесла прочь, в темноту и покой.

2
Вы в плену? Я вас спасу!

— Гость в дом — радость в дом!
Я уже говорил вам, какой я хитрый? Я, ваш старый добрый Юрюн Уолан? Ну ладно, ваш молодой добрый Юрюн Уолан! Не говорил? И хорошо, что не говорил. Вы бы все равно не поверили. А я такой хитрый, что ого-го!
— Много есть, много пить — счастье в дом!
Есть хотелось, аж кишки в узел скручивались. Пить — меньше. Утром я напился из родничка, с трудом отыскав такой, чтобы в нем текла вода, а не липкая мерзость. Под землей с водой беда, если вы хотите напиться или, скажем, искупаться, а не замерзнуть насмерть, обзавестись россыпью славных язвочек — или сгореть заживо, когда между струями огнищем полыхнет. На месте Уота я бы тоже пил кумыс, и только кумыс. Хотя бы знаешь, что в себя льешь...
Может, мой папа родом из Нижнего мира? А что? Обычное дело.
— Первая здравица — за хозяев!
Думаете, чего я кричу? Это у меня план. Ох, и план! Хитрющий! Я его придумал, когда к Уотову дому ехал. Кругом все плясало, вертелось, било в бубен, подпрыгивало, будто камлающий шаман, гранитное небо рыгало глыбами с быка величиной, а я уворачивался и строил планы. Уж не знаю, с чего оно взбесилось, а только мне эта свистопляска пошла на пользу. На мысли навела, на мудрые. Силой я Уота не возьму? Не возьму. Тайно в дом не прокрадусь? Не прокрадусь. Ждать, пока адьярай уедет? А вдруг Уот домосед? Или того хуже, торопыга? Прежде чем куда-нибудь уехать, возьмет и на Жаворонке женится! Мысль об Уоте-женихе, вернее, об Уоте-муже, была не из мудрых. Строить планы она не помогала, напротив, мешала: я сразу же делался боотуром, сопел, пыхтел и искал взглядом, кому бы голову оторвать. Потом усыхал, умнел и возвращался к строительству планов.
Вот, настроил.
— Хозяевам — здоровья! Дому — добра-изобилья!
Дом стоял на черной скале. Силач-великан рубанул мечом, снес острое темя, превратив скалу в стол. Наверх вела тропа, узкая и извилистая, как березовая стружка. Судя по виду, дом был полон всяческого добра. Тринадцать стен: бороды мха, пятна лишайника. Девяносто окон: тусклые, слепые бельма. Кровля в три слоя обгажена птицами. Знакомый домик. Если вычистить, будет вроде нашего, где мы с Нюргуном обитаем. Пожалуй, внутри все тоже как у нас, с поправкой на Уотову чистоплотность. Значит, не потеряюсь.
— Гулять будем! Кумыс пить будем!
Вот сейчас Уот ко мне выйдет. Обрадуется: гость в дом — радость в дом! А-а, буйа-буйа-буйакам! Ничего не заподозрит, поведет кормить-поить. Он гостеприимный, Уот Усутаакы. А я честный, открытый, дружелюбный. Три душѝ, и все нараспашку: сам приехал, сам хозяина вызываю. Не на бой, заметьте, вызываю! Пир горой, кумыс рекой! Останусь я у Уота погостить, выведаю, где Зайчик с Жаворонком, а там изловчусь...
Ага, изловчусь. Я, Юрюн Уолан.
И нечего ухмыляться!
Навстречу мне никто не вышел. Я еще чуточку повопил — уруй-айхал, уруй-мичил, кэр-буу! — и закрыл рот. Поставил Мотылька к коновязи, велел ждать. С верхушки коновязи на моего коня вякнула медная идолица, но Мотылек встал на дыбы, ударил воздух копытами, и идолица решила, что худой мир лучше доброй ссоры.
— Умница, — похвалил я идолицу.
Она показала мне зад. Зад как зад, ничего интересного.
Сперва я забрел на кухню: «Гость в дом — радость в дом!» Ковырнул пальцем потеки засохшей крови на стене. Повертел в руках тесак для разделки дорогих гостей: ржавчина, зазубрины. Дрянь-тесак, пора на свалку. Ладно, идем в трапезную: «Много есть, много пить — счастье в дом!» Под столом груда костей неприятного вида. Крыса размером с лису оторвалась от пиршества, зыркнула на меня, удрала в щель. Щели тут — залюбуешься! Я сел на лавку, посидел, встал.
— Эй, миска!
Миска вяло шелохнулась. Закисшие остатки похлебки по краям обросли жирной плесенью. От движения плесень дрогнула, качнулась грязным пухом.
— Эй, миска! Иди мыться!
Ну да, разогнался. Не хочет она мыться. Сломалась, наверное.
Пошел я в спальню: «Хозяевам — здоровья!» Вместо ложа — груда вонючих шкур. В углу штаны валяются. Пошел во вторую спальню: «Гулять будем!» Нет, гулять не будем. Еще одна груда шкур. Я думал, Уот спит, а он не спит. По нужде убрел? Ладно, идем дальше. У нас тут комната Айталын, а у них?
Алаата! Как же это?!
— Здравствуйте, дедушка Сэркен!
— Чего орешь? — поздоровался со мной сказитель.
— Чего? Да вот, разное ору...
Я решил, что от старости дедушка стал глуховат, и повторил как можно громче:
— Гость в дом — радость в дом!
— Боотур, — похвалил меня дедушка. — Глоткой любого возьмет!
Он отложил орлиное перо в сторону:
— Радость, говоришь? Это ты, что ли?
— Ну, — согласился я. — Радость.
— Мне, значит, надо радоваться?
— Не вам, Уоту. Хотя вам тоже можно. А вы, получается...
Страшная догадка пронзила меня навылет. Я, понимаешь, хитрые планы строю, кричу-надрываюсь, а это вовсе и не дом Уота Усутаакы, а дом Сэркена Сэсена. А что? Нижний мир, берег Муус-Кудулу. Вода — огонь, прибой — ледяная шуга, песок — красней крови. И дедушка сидит, пишет: пером орла на плитах гранита. Кости под столом? Ну, кушал дедушка. Крыса? Так крысе без разницы, сказитель ты или адьярай. Вонючие шкуры? Штаны? Дедушка один живет, у него прибираться некому. Балбес ты, Юрюн Уолан, со всеми твоими планами...
— Да, — сказал дедушка. — Да и нет.
— Что?!
— Да, балбес. Нет, это не мой дом.
— Вы в плену? Я вас спасу!

3
Я буду жить вечно

Ну конечно! С Уота станется: выкрал дедушку силой. Зачем? Да чтобы он его свадьбу воспел! «Гору дичи для пира я притащу, до отвала я угощу всех твоих худородных друзей, всех твоих отощалых гостей...» Нет уж, дудки! Пусть тебя вороны воспевают!
— Балбес, — повторил дедушка. Он глядел на меня так, словно сочинял погребальную песню. — Добрый балбес. Честный. Славный ты горшок, Юрюн, даже жалко.
— Горшок?
— Забыл? А ведь я тебе говорил: «Повадился горшок по воду ходить!»
— По кривой дорожке? Помню, дедушка! Вы еще добавили: «Гляди, голову не расшиби!» Вот она, голова! Целехонька! Все, кончился ваш плен. Идемте спасаться!
Он обмакнул перо в мелкую, выточенную из цельного куска бирюзы плошечку, где бултыхалась красная густая кровь. Начертал на тонюсенькой плитке два-три ряда знаков. Кровь прожгла камень, знаки отпечатались в граните. Я терпеливо ждал. Человек в годах, спасается в свое удовольствие, не торопясь. Обычное дело.
— Извини, — вздохнул дедушка. — Я не в плену.
— А где?
— Я в гостях.
И насмешливо гаркнул басом:
— Гость в дом — радость в дом!
— В гостях?
— Да.
— Вы? В гостях у Уота?!
— Да.
— А хозяин где?
— Уехал по делам. Я у него часто живу, подолгу. Тишина здесь, покой.
— Покой? — усомнился я.
— Ну, когда Уот уедет, тогда покой. Да и так ничего, когда он дома. Уот меня любит, я ему перед сном песни пою. Колыбельные, про битвы. Вот, например, из свеженького...
Дедушка вгляделся в начертанное:

Порожденный в воинственный век,
Боотур подземной страны
Сквозь прожженный бубен сестры своей
Пролетел
И рухнул в водоворот,
В кипящую глубину,
Сомкнувшуюся над его головой.
Великий воин средней земли,
Увидев гибель врага,
Воскликнул:
— Уруй! Уруй!
Слава и торжество!

Бубен? Боотур? Я ничего не понял. С другой стороны, много ли я смыслю в колыбельных для Уота? Сам бы я в жизни не заснул под «уруй, уруй!» — так я и не Уот.
— Очень хорошо, — похвалил я.
— Очень?
Вы еще помните, что я не умею врать. Вот и дедушка почуял.
— Отлично! Прекрасно! Чудесно!
— Замолчи!
Он вскочил, потрясая каменной плиткой. Кажется, он хотел размозжить мне голову, во исполнение своего давнего предупреждения. На щеках дедушки вспыхнул гневный румянец. Губы плясали танец битии, слюна текла на бороду. Я отступил на шаг, искренне недоумевая: чем я обидел Сэркена Сэсена? Недостаточной похвалой?
— Отлично? — бушевал дедушка. Вокруг его лысины клубилось облако седых волос. — Чудесно? Ты думаешь, я это хотел написать? Это?! «Сквозь прожженный бубен сестры своей...»?! Да? «Пролетел и рухнул в водоворот»?! Это?! Болван! Я хотел рассказать о гордом мальчишке! О щенке, который родился среди матерых волков! Глупом, отважном, тщеславном щенке! Он так завидовал братьям-волкам, так хотел сделаться вожаком, что разорвался натрое! Три тени вместо трех душ! Думаешь, его убил твой брат? Его убила ревность! Зависть! Гордыня! Вот о чем я писал, вот что облекал в слова... И что вышло в итоге? «Сквозь прожженный бубен сестры своей...» Я не могу написать ничего другого! Разучился! Сам себя обокрал! «И с грозным криком нанес удар адьараю по голове, по ржавому шлему его...» Нравится? «И тут, отколь ни возьмись, у отродья подземной тьмы появился в левой руке заколдованный меч...» Нравится? «Средней земли исполин увернулся, из-под меча ускользнул, вражий удар его не задел, вреда не нанес ему...» Нравится, бес тебя дери?! Бах, трах, тарарах — все, что мне осталось! А вы хлопаете, восхищаетесь: чудесно! прекрасно! У вас животы урчат от вожделения! Вам, кретинам, только этого и надо... Давай, старик! пой еще! еще!!! Будьте вы прокляты, пиявки! Раз я проклят, тогда и вы со мной...
Я смотрел на дедушку и видел то, чего не заметил ребенком. Слишком мудрый взор. Слишком гневная речь. Слишком яркие жесты. Всё слишком. Дружба с дядей Сарыном не прошла для меня даром.
— Облик? — спросил я. — Это ваш облик, да? Первый Сказитель?
Мои слова ударили дедушку под дых. Он грохнул пластинкой оземь: осколки брызнули градом. Зашелся кашлем, согнулся в три погибели.
— Откуда? — прохрипел Сэркен Сэсен. — Как ты понял, горшок?
Вторая пластинка: бац! Вдрызг. Я поискал взглядом: ф-фух, почудилось. Примерещилось, что значки таежным гнусом разлетелись кто куда.
— Сарын-тойон. Он когда Первый Человек, делается вроде вас. Хочет одного, творит другое, получается третье. Я его на днях мордой в землю тыкал. Он глазами целую ямищу вырыл...
— Зачем?
— Зачем вырыл?
— Зачем тыкал!
Третья пластинка: татат-халахай! Перо: хрусть! Кровь из плошки: хлюп! Хорошо еще, не на меня. Дурная примета: заранее в крови извозюкаться.
— Ну, ради тети Сабии. А то он возвращаться не хотел. Вы тоже не хотите возвращаться? Может, вас тоже надо?
— Мордой? Бесполезно.
Дедушка присел к столу, отвернулся:
— Я уже не вернусь. Не мучь меня, ладно? Уходи, пожалуйста.
— И вы мне не поможете?
— В чем?
— Ну, раз вы сами не хотите спасаться... Помогите мне спасти детей дяди Сарына! Вы же здесь, как дома...
— Нет. Нет, нет и нет.
— Четыре раза нет?
— Сто раз!
— Разве я задал вам сто вопросов?
— Тысяча нет на один вопрос! Я не стану тебе помогать.
— Почему? — удивился я.
— Я никому не помогаю. Таков мой облик. Впрочем, я никому и не мешаю. Я сказитель. Первый Сказитель! Если ты спасешь пленников, я воспою твой подвиг. Если ты погибнешь, я воспою твою смерть. Если ты убьешь Уота, я воспою его гибель. Это все, что я сделаю для тебя, горшок. Шагай по воду, авось, повезет.
— Воспойте, — согласился я. — Лучше умирать воспетым. А жить воспетым еще лучше. Только знаете что... Вы, дедушка, постарайтесь. Если я погибну, вы меня не просто воспойте. Вы воспойте меня так, как вам хочется. Не так, как получается, не так, чтобы требовали еще. Вы по-настоящему, для себя. Чтобы вам самому понравилось, да? А если не нравится, вы молчите, не воспевайте. Хоть бы вас на кусочки резали, молчите! К могиле силком притащат, рот клещами откроют, а вы молчите! Пока сами не решите, что получилось...
Дедушка долго молчал. Горбился, чесал в затылке.
— Горшок, — наконец сказал он. — Ну ты и горшок. Боюсь, при таком условии ты будешь жить вечно.

4
Я стою, где стою

Все шло по плану.
Даже лучше, чем по плану! Уота нет, ходи, где вздумается, забирай, кого хочешь. А вернется Уот, так я заведу по-новой: «Гость в дом — радость в дом!» И дедушка не помогает, так ведь и не мешает! Еще и обрадовал меня напоследок. В нашем улусе болтали: сказители, мол, все провидцы. Ну, я и решил проверить. Говорю дедушке: «Что меня ждет?» Он молчит. А я хитрый, я подъезжаю на кривой: «Это же не помощь, да?» Он молчит. А я: «Простой вопрос! Вы, небось, и ответа-то не знаете...» Дедушка скривился, будто мошка ему в рот залетела, и отвечает: «Женишься ты скоро. Такие боотуры, как ты, долго не холостякуют.» Уруй-уруй! Слава и торжество! Женюсь! Честное слово, женюсь! Вот Жаворонка спасу и сразу женюсь.
Буду женатый великий воин средней земли.
Ну хорошо, и Зайчика спасу. Только на нем жениться не стану, и не просите. Пусть на нем Айталын женится. Она такая, что точно женится. Не замуж же идти с ее-то норовом!
Вход в подземелья я нашел быстро. Даже не нашел, а наткнулся и чуть не сверзился кубарем. Дыра дырой, и воняет оттуда. То, что здесь называлось ступенями, сперва вызвало у меня легкую оторопь, но я вспомнил, как устроены ноги Уота — вернее, нога, да еще и раздвоенная в колене — и оторопь унялась. Все правильно, у меня и должны трястись поджилки. Чтобы не переваливаться с боку на бок, как жирная утка, я запрыгал на одной ножке, словно играл в кылыы, и так проскакал до самого низа. Со стен текло, с потолка капало. Упав на пол, капли, случалось, шипели. Я тоже зашипел, когда наступил на горячущее. Через сапог достало, зараза! Лучше держаться ближе к стенкам. Камень в щербинах, мокрицы ползают, слизни. Жирные! За слизнями потеки слюдяные. Блестят лунными дорожками на воде. Я по одной пальцем мазнул: жжется.
Ага, вот и дверь.
Возле двери валялось бревно: здоровенное, неошкуренное. Я вспомнил про лиственницу мира мертвых, что растет корнями вверх. Небось, срубил ее Уот, не помиловал. На двери явственно виднелась засечка. У стены напротив — упор, земляной плотный холмик. Похоже, дверь частенько подпирали этим бревном, чтобы узники не бегали, а хозяин не ловил.
Узники.
Не бегали.
Кажется, я нашел, что хотел.
Задуматься, почему это дверь раньше подпирали, а сейчас не подперли, я не успел. Руки действовали сами: отшвырнули бревно, ухватили кольца засова — которого, кстати, в кольцах тоже не было. Юрюн-боотур размышлял с натугой, зато силой его не обделили: дверь заскрипела, вздрогнула и начала отворяться.
Плохая дверь. Плохая дверь.
Очень плохая дверь.
Отворяться? Да она распахнулась, как от пинка изнутри. Еще чуть-чуть, и я сорвал бы ее с петель. Темно. Вижу. Кого вижу? Мелкое. Жалкое. Уот? Мелкий Уот. Жалкий Уот. Хы-хыык! Гы-гыык! Юрюн-боотур. Уот-слабак. Убью, спасу. Сначала убью.
— Кэр-буу!
— А-а-а-а-а-а!
Никогда еще я не усыхал с такой скоростью. Вопль Жаворонка бился в мои уши, грудь, сердце. Хлестал плетью, душил арканом. Я и не предполагал, что женщины могут так кричать. Силы покидали меня, разум возвращался. Кружилась голова, сосало под ложечкой. В висках трудились кузнецы-молодцы, лупили молотами по наковальням. Плохо, плохо, очень плохо.
Все, усох.
— Не кричи, ладно?
— А-а-а-а-а-а!
— Я за тобой. За тобой пришел...
— Не тронь! Не тронь меня! Я больше не буду!
— Чего ты не будешь?
— Камнями швыряться! Я не бу-у-у...
Она забилась в угол. Прижалась спиной к стене, подобрала коленки к подбородку. Крошечный комочек плакал, всхлипывал, заверял, что больше не будет. Никогда, ни за что! А я стоял, дурак дураком, и не знал, что делать. Это нас и спасло. Уот вряд ли сумел бы так долго стоять без движения, а главное, молча. Рыдания затихли, поверх коленей сверкнули мокрые зареванные глаза.
— Ты кто? Не надо меня похищать...
— Это я, Юрюн.
— Здесь нет никакого Юрюна. Здесь не может быть никакого Юрюна. Здесь...
Много позже я узнал значение слова «истерика». Мне рассказали про мудреца Платона, про «бешенство матки», от которого у женщин начинаются расстройства поведения, мне наглядно разъяснили ошибочность прошлых заблуждений и истину нынешних воззрений. Я слушал, кивал, притворялся, что мне интересно, а сам готов был убить рассказчицу голыми руками. Я видел Жаворонка в углу, слышал ее мольбы, и если что-то удерживало меня от немедленного превращения в боотура, так только то, что со мной разговаривала женщина. Умница в белом халате — при виде Юрюна-боотура, готового рвать и метать, она мигом растеряла бы все знания и завопила громче громкого: «А-а-а-а-а-а! Не тронь меня!»
Ладно, забыли. И даже еще не узнали.
— Юрюн?
— Ага.
— Ты пока не подходи, хорошо?
— Хорошо.
— Стой, где стоишь. Я боюсь...
— Меня?!
— Всего. Я вообще боюсь.
— Не надо.
— Я не буду бояться, а ты не будешь подходить.
— Давай не будем. Оба не будем.
— Это ты кричал: «Гость в дом — радость в дом!»?
— Ты слышала? Отсюда?!
— Тут все слышно. Ты в сговоре. В сговоре с Уотом!
— Рехнулась?
— Гость! Гость в дом! Радость в дом! Вы заодно!
— Дура! — пожалуй, я усох не до конца. А может, Айталын вспомнилась некстати. — Я его обманывал! Уота твоего! У меня план! Хитрый!
Я прикусил язык. За «твоего Уота» я бы его откусил, свой проклятый длинный язык! К счастью, Жаворонок ничего не заметила. Она просто забилась дальше в угол, хотя казалось, что дальше некуда.
— Вы в сговоре! Сговорились! Против меня...
— Хватит! Перестань, а? Я же спасать тебя пришел...
— Как?
— Уведу, заберу домой. А что? Обычное дело...
— Уведешь? А он?!
— Кто?
— Уот! Изверг Уот!
— А что Уот? Его нет, он не заметит...
— Услышит! Почует! Догонит!
И тихо, так, что я еле расслышал:
— Я не выдержу, если во второй раз...
И громко, срываясь на визг:
— Уходи! Уходи один! Мне тут нравится!
И не словами — оплеухами, пощечинами, наотмашь:
— Нравится! Нравится!!! Понял?!
— Я...
— Оставь меня в покое!
— Ты...
— Убирайся! Я хочу быть похищенной!
— Дедушка сказал, я скоро женюсь...
— Пошел вон! Женись, на ком хочешь!
— Ты чего меня гонишь?
— Вон! Вон!!!
— Ты что? — я аж задохнулся от внезапной догадки. — Ты меня спасаешь, что ли? От Уота?! Я тебя, ты меня... Мы так не спасемся! Вставай, идем отсюда...
— Не могу, — всхлипнула Жаворонок. — Если ты выведешь меня наружу, я начну кричать. Я знаю, что начну. Я буду все время ждать Уота. И буду все время кричать. Он услышит и придет. Начнет опять похищать. Знаешь, как страшно? Лучше здесь, в темноте.
— Лучше?!
— Уот еды натаскал. Подарков, одежды. В углу родничок бьет. Дырка есть, отхожая. Мышка тут живет, я ее кормлю. Уот дверь не запирает, верит мне. Уехал, а мне верит...
— Так Уот же все равно придет? За тобой?!
— Он не похищать придет. Он за другим придет. Ну и пусть...
Я молчал и слушал, как в тишине разлетается вдребезги мой хитрый план.

ПЕСНЯ ШЕСТАЯ

А ему — ни шею не повернуть,
А ему — ни рукою не шевельнуть,
Словно трубка, стянутая ремешком,
Туго скрученный арканом тугим
От лодыжек до шейного позвонка,
Крепко обмотанный, он лежал
Беспомощный — на ледяной земле.

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Оторвать ему голову!

Зайчик. Надо найти Зайчика.
Мои сапоги топали по щербатым плитам подземелья. С вызовом топали, с наглым гулом. Ну да, сапоги. А что? Это они — даже не ноги! — как в сказке, сами несли хозяина вперед. Часть плит шаталась — того и гляди, провалишься. Куда? Я в Нижнем мире, куда уж дальше-то проваливаться? Случалось, вместо камня под сапогом отзывался ржавый металл.
Надо найти Зайчика. Я твердил это, как заклинание.
Стены пятнал лишайник: шевелился от сквозняка, светился бледно-зеленым светом. Мне вспомнилась темная утроба Елю-Чёркёчёх. Ночное зрение осталось, не стерлось с годами. Алаата! Изо всех сил я заставлял себя думать о сапогах, ночном зрении, Бездне Смерти, лишайнике — лишь бы не думать о Жаворонке. И все равно, о чем бы я ни думал — сапоги, лишайник, гореть им огнем! — я видел девушку, вчерашнюю девчонку, забившуюся в угол. Пленницу, готовую кричать, отбиваться, кусаться и царапаться, драться насмерть с боотуром, лишь бы не покидать спасительное убежище, провести в нем всю оставшуюся жизнь. Вынеси я ее наружу, баюкая на руках, шепча глупые утешения, и уверен, с ней началось бы такое, что Уот услыхал бы с другого конца Осьмикрайней. А даже если не услыхал бы? Тащить Жаворонка домой, чтобы она утром и вечером кричала от ужаса, от страшного ожидания, от предчувствия беды до конца своих дней?
Кровь закипала в жилах. Пенилась, бушевала, клокотала. Изловить Уота! Оторвать ему голову! Да расширится она и лопнет! Нет, сперва руки-ноги, чтоб помучился. Голову — в последнюю очередь. А еще лучше... С великим трудом Юрюну-слабаку удавалось образумить Юрюна-боотура. Я не справлюсь с Уотом Усутаакы, в сотый раз напоминал я себе. Начни я отрывать ему руки-ноги, и очень скоро мне нечем будет отрывать.
Зайчик. Надо найти Зайчика.
Заклинание помогало. Дарило цель. Отвлекало от мыслей о несбыточной мести адьяраю. Найти Зайчика — это мне под силу. Найти и освободить, пока Уота нет дома. А уж вместе мы...
«Вместе! Да, вместе! — вспухал Юрюн-боотур. — Мы убьем Уота! Оторвем руки-ноги...»
Нет, с сожалением вздыхал я.
«Да! Да!!!»
Не справимся. Даже вдвоем.
«Справимся!»
С Уотом — нет. А вот с Жаворонком, глядишь, справимся. Уговорим, упросим, уломаем. Увидит, что брат на свободе, и позволит себя увести. У нас получится. Вдвоем — обязательно получится! Выманим из угла, выведем из темницы. Как же тебе досталось, несчастный ты затравленный звереныш! Дорожки от слез на грязных щеках. Крик, шепот, плач. Слышишь? Слышу. Лучше бы мне оглохнуть! Юрюн-боотур надувал щеки, рвался в бой...
Ищем Зайчика. Скоро найдем.
Подземелью не было конца. Лишайная кишка виляла, извивалась, сползала в недра скалы, на которой стоял Уотов дом. Время от времени в стенах попадались грубо высеченные проемы, забранные дверями, хлипкими и визгливыми калеками. Такой преградой не то что боотура — жеребенка не удержать! Я открывал каждую. В кладовых, заросших мохнатой от пыли паутиной — ненавижу пауков! — валялся разный хлам. Груда ржавых доспехов — зачем они Уоту, если он прошел Кузню? Медные, ядовито-зеленые котлы с дырами в боках. Гнилые шубы: на влажных проплешинах копошилась мерзкого вида живность. Писк, стрекот, жужжание. Серые табуреты, рассохшиеся лавки...
Кишка раздвоилась. Я остановился на перекрестке, эхо шагов догнало меня и смолкло. Справа летел подозрительный шум: бормотанье, шарканье, глухой бубнеж. Слева из глубины коридора, уходящего во мрак, несся скрежет металла. Казалось, знакомая крыса, лишившись объедков, решила перекусить лакомым панцирем.
Лязг. Тишина. Взвизг.
Я выбрал правую сторону. Эта дверь была настоящей боотуршей в сравнении с чахлыми подружками. Грубо обтесанные половинки бревен, железные скрепы в мою руку толщиной. Засов я, оставаясь усохшим, отодвинул с трудом. Дверь разразилась отчаянным скрипом, призывая гнев Уота на мою голову. Изнутри пахну̀ло смрадом тухлятины, давно не мытым, заросшим грязью телом, звериной шерстью, дерьмом и мочой. Я замер на пороге, протер слезящиеся от вони глаза — и Юрюн-боотур ринулся вперед, хватаясь за меч.
Адьяраи! Убью!
Не спрашивайте, как я удержался на краю расширения. Адьяраи? Сколько их здесь? Восемь? Девять? Больше? Я считал их, сбивался и начинал считать заново. Двое, нет, трое — третий в дальнем углу — сидели, привалившись спинами к шершавому камню. Остальные без цели, без смысла бродили от стены к стене. Волочили ноги, шаркали, спотыкались. Бормотали невнятицу — я не мог разобрать ни слова, как ни старался. Когда адьяраи натыкались друг на друга, они вздрагивали, пыхтели, ухали совой — и шкандыбали дальше, даже не пытаясь встретиться взглядами. Немощные, истощенные уродцы, равнодушие во плоти. Закрыта дверь, открыта, стоит на пороге Юрюн Уолан, не стоит — узникам ни до чего не было дела.
Угроза? Нет угрозы.
Юрюн-боотур угомонился, уснул до поры.
Лохмотья, некогда бывшие одеждой. Нагишом. Рваные, стоптанные сапоги. Босиком. Двуногие. Одна нога, раздвоенная от колена. Одна нога, раздвоенная выше, от бедра. Этот адьярай повернулся ко мне, уставился невидящим, мутным взором; отвернулся. Два его глаза почти срослись в один — их разделяла тонкая перемычка белесого хряща. Ниже торчал кривой клюв беркута. Я хотел зажмуриться и не мог. Хотел уйти и не мог. Шестипалые. Клешня вместо левой руки. Рога на лбу. Грязная свалявшаяся шерсть. Морщинистая кожа. Она шелушилась, неприятно напоминая чешую. Горбатый адьярай присел над обглоданной тушей, оторвал смутно белевшее ребро. Когтями он соскреб с кости остатки гнилого мяса, отправил в пасть, пуская липкие слюни. Его собрат по заточению ковырнул пятно лишайника и тупо облизал палец, украшенный светящимися крошками.
Со стен свисали ржавые цепи, продетые в металлические кольца, но никто из узников не был прикован. Зачем? Вряд ли у них хватило бы сил выломать крепкую дверь; да они, похоже, и не пытались.
Зайчик. Надо найти Зайчика.
Я встряхнулся. Шагнул назад, в коридор, закрыл дверь, вернул засов на место. И пошел, побежал, полетел туда, где лязгал металл. Да будет стремительным мой полет! Один вид этих бедолаг ввергал меня в тоску и уныние. Кто они? Воры? Грабители? Понадеялись, что целой шайкой им удастся совладать с хозяином дома — и ошиблись. Уот отделал их как следует, вышиб последнее разумение — странно, что не убил! — и запер в подвале.
Отделал. Запер. Если я попадусь...
Зайчик. Ищем Зайчика.
Лязг стал громче, отчетливей. Звуки неслись из-за огромного — два моих роста в поперечнике! — жернова, плотно придвинутого к стене. Жернов покоился на дне гладкого желоба, выдолбленного вдоль стены. В средней части глубина желоба доходила до полутора локтей. По краю жернова через равные промежутки шел ряд выбоин — упоры для рук.
Ну, я и уперся.

2
Прости меня, Кюн Дьирибинэ

Давай, шевелись! Катись отсюда!
Это я жернову, если что. Жернов оказался упрямый, не хуже меня. Я сопел, кряхтел, тужился. Чуть в штаны не наложил, честное слово! Ладони вспотели, правая соскользнула, ноготь скрежетнул по камню. Ноготь? Вместо ногтя на мизинце красовался бурый глянцевый нарост, заостренный на конце. Коготь? Я вам что, адьярай?!
Я внимательно осмотрел палец за пальцем. Порядок, ничего особенного. Ну, кожа облазит после купания в паучьем колодце. Коготь тоже, небось, из-за него. Сдуру я попытался отгрызть коготь зубами, но он оказался тверже стали. Тут волчьи клыки нужны, а не мои зубы! Да пёс с ним, с когтем. Выберусь отсюда, разживусь у Умсур каким-нибудь зельем.
Зайчик. Жернов.
Ох, я и разозлился! На себя-слабака, на проклятущий жернов, на балбеса-Кюна, заварившего эту кислую кашу. Даже на Жаворонка злость взяла. Забилась в угол, трусиха, заячья душонка! Сидит сиднем, трясется студнем! Плохая девчонка. Плохая девчонка. Очень плохая девчонка. Злоба пробудила к жизни Юрюна-боотура, и все равно сил моих еле-еле хватило. Жернов качнулся и покатился по желобу, открывая дорогу.
В пещере лязгнуло. В пещере зарычали.
— Зайчик!
Сам не знаю, как я успел заметить опасность. Видно, не до конца забоотурился. Иначе вместо одного балбеса в пещере поселились бы двое.
Предатель-жернов замер на краю желоба — и с неотвратимостью горной лавины покатился обратно. Шагни я внутрь без колебаний, кинься глушить лязг и душить рычание — ловушка бы захлопнулась. С обратной стороны жернов был гладкий, тщательно отполированный. Вход он перекрывал, что называется, с запасом. Будь ты хоть трижды боотур, изнутри не сдвинуть: упоров нет. Опрокинуть? Желоб не даст. В потолке, кстати, имелся второй желоб — жернов катался по ним обоим. Но это я уже потом заметил.
Короче, я его остановил. Жернов, в смысле. Вернул назад, подпер здоровенным обломком гранита. Качнул разок, другой: порядок, держится. Пока трудился, усох. Огляделся, навострил уши: рычит и лязгает, а больше ничего.
Больше никого.
— Зайчик!
Он был здесь. Кюна Дьирибинэ терзали змеи: толстые, лоснящиеся. Гадюки-цепи, пропущенные через железные кольца в стене, обвили Зайчика от шеи до лодыжек. Концы цепей скреплял замо̀к величиной с быка-трехлетку.
Зайчик рванулся. Цепи затянулись туже.
Колдовство?!
— Аырррр! Аррра-ахх! Кэр-буу!
Парень рычал и рвался, рвался и рычал. Зайчик был большой, сильный, в доспехе, при оружии. Жаль, оковы мешали ему дотянуться до меча, рубануть наотмашь по железным змеям. Природа боотура не позволяла пленнику сдаться, требовала вечного боя. А цепи, созданные для того, чтобы противостоять боотурскому напору, требовали покорности. Эта борьба истощала парня, высасывала кровь не хуже паучих-оборотней.
— Зайчик, уймись!
— Аырррр! Убью!
— Усохни! Это я, Юрюн.
— Глотку вырву!
— Да усохни же!
— Аррры-ы-ы!
— Я тебя освобожу!
— Кости! Переломаю!
— Кюн, это я, — я старался говорить внятно, спокойно. — Юрюн Уолан, твой друг. Твой старший друг. Я пришел тебя спасти. Усохни, пожалуйста.
Зайчик умолк и с размаху сел на задницу. Я даже решил, что он меня услышал, что проблеск разума осветил темень, царившую у парня между ушами. Ага, размечтался.
— Арррах! Убью!
— Усохни!
Он подпрыгнул, с хрустом сжал кулаки:
— Голову оторву! Руки-ноги!
Прав дядя Сарын: мы, боотуры, все одинаковые. Чуть что: «Убью! Оторву! Кэр-буу!» Я обошел беснующегося Зайчика по кругу. Примерился, как его лучше освобождать. Вырвать кольцо из стены? Нет, не потяну. Перерубить цепь? Порвать? Если вдвоем взяться, может, и сумеем. Но для этого — для вдвоем! — Зайчик должен сначала усохнуть и выслушать меня. Иначе как нам действовать сообща?
По серому, осунувшемуся лицу Кюна ручьями стекал пот. Скулы заострились, кожа на них натянулась, грозя лопнуть. Дышал он, как загнанная лошадь; в груди хрипело и булькало. Силы пленника были на исходе, но боотур рвался на свободу: крушить, убивать, мстить!
— Кюн, выслушай меня. Тут, рядом, твоя сестра.
— Аыррргх?!
Кольчужное плетение потускнело. Медленно, с неохотой, доспех втягивался в тело. Услышал? Или просто выдохся?
— Твоя сестра в плену. Слышишь?
— Ы-ы-ы?
— Мы ее освободим. Вместе.
— Ы-ы?
— Ты мне поможешь?
— Ы-ы-ы! Убью!
Он тряхнул цепями с новой силой. Цепи зазвенели, натянулись до отказа. Стань и я боотуром — сумел бы их перерубить. Только зачем? Ну, перерублю. И что дальше? Парень ведь не усохнет, даже освободившись — это я отлично видел. Заорет, начнет блажить, призовет Уота: «Голову оторву! Руки-ноги...» Если Уот горлопана-Зайчика в первый раз услыхал — теперь и подавно услышит.
Услышит и явится.
Даже вдвоем с Кюном мы против Уота не выстоим. И что мне с Зайчиком делать? Как его, боотура драного, освобождать? Был у меня план, умный-преумный, хитрый-прехитрый; был да сплыл. Юрта из травы под ураганом — вот судьба моего плана. Уота нет, Зайчик есть, Жаворонок есть — спасай, не хочу! А спасаемые мне в ответ: не хочу! Бояться хочу, драться хочу... Таких врагов мне не победить. Слабак ты, Юрюн Уолан, верно Уот тебя приложил. Не тебе в спасители рядиться...
Зайчик угомонился. Я знал: это ненадолго.
— Прости меня, Кюн Дьирибинэ, — сказал я ему. — Прости, если сможешь.

3
Три камня с трех душ

— Сла-бак! Сла-бак!
Бегу по коридору, прочь от пещеры-западни.
— Сла-бак! Сла-а-а-а...
Очень хочется кого-нибудь убить. Лучше — себя, но можно и кого-нибудь другого. Я бегу прочь от Зайчика, а он не отстает. Прикованный, бежит рядом со мной. Рвется на свободу, уподобясь Нюргуну, прикованному к оси миров; рычит, обнажая кривые клыки. Зайчик? Такие клыки матерому волку впору! Росли у Кюна зубы, а тут...
Откуда?!
Нет, память меня не подводит. Сперва я просто не обратил внимания. Клыки, подозрительные струпья на коже... Когти? Когти у Зайчика отросли? Не помню. Помню ржавые бугры коросты, ожерельем украсившие шею. Кровь засохла? Уот ранил, или цепью шею расцарапал...
Кого я обманываю? Минет день, месяц, год, и Кюн умрет. Тот Кюн, которого я знаю, живьем сойдет в могилу, а в пещере поселится безумный адьярай. И цепи ему больше не понадобятся... Плевать! Забыть! Выжечь из памяти! Каленым железом! Вы мне поможете, мастер Кытай? Забыть, иначе стыд разъест меня верней паучьего колодца! Вспыхну, сгорю, осыплюсь белым, как мое имя, пеплом...
Прочь!
На развилке я с размаху врезаюсь в стену. Стервенею, молочу по ней кулаками, крошу камень, в хлам разбиваю костяшки пальцев. Боль отрезвляет. Тяжело дыша, я стою на перекрестке. Что делать? Жаворонок не в себе, ее придется везти силой. Зайчик не в себе, его и силой вряд ли увезешь — парень жаждет драки. Ну хорошо, увезу я их. Сотворю чудо, увезу, утащу, на закорках вынесу. Если Уот догонит нас с Зайчиком, во второй раз адьярай убьет парня. Если Уот догонит нас с Жаворонком, второе появление адьярая окончательно сведет девушку с ума. Забрать их на небеса? Спрятаться за сторожевой боотурской заставой? Кюна придется держать взаперти... Чем это будет отличаться от плена у Уота? Нет, на небеса нельзя — это значит бросить Нюргуна на земле. Всех на небеса? С мамой договорюсь, с папой... Допустим, и с папой договорюсь. Кюн, Жаворонок, Нюргун — не слишком ли много опекунства для одного Юрюна Уолана?! Как ты говорил, дядя Сарын? «Семейные саги опаснее, а главное, куда подлее, чем сказания о подвигах»? Вот она, цепь, которую я не в силах порвать. Вот оно, безнадежное противоборство, которое превратит меня в адьярая. Уже превращает. Превратило.
Мне, слабаку, не спасти двоих. Но я могу спасти одного. Жаворонок мне этого не простит. И дядя Сарын не простит. Поймет, но не простит. А я? Я сам?! Эй, Юрюн Уолан? Каково тебе в шкуре предателя?
Плохо. Плохо. Очень плохо.
А другой шкуры нет.
Назад я бреду вдвое дольше. Следует торопиться, но я не могу заставить себя идти быстрее. Ноги тряпичные, вместо сердца — мерзлый валун. Встаю перед дверью, перевожу дух.
Шагаю вперед:
— Я вернулся. За тобой.
В углу затравленно блестят глаза.
— Идешь со мной? Домой?
Молчание.
— Идешь по-хорошему?
Будет вырываться — скручу, кину на плечо. Как Уот? Да, как Уот. Тут Нижний мир, тут иначе нельзя. Начнет кричать, заткну рот. Или дам по башке — легонько, для пользы. Пока очнется, мы уже далеко будем!
Жаворонку? По башке?! А что? Обычное дело.
— В последний раз спрашиваю!
Жаворонок икает. Глаза ее превращаются в две луны. Они светят ярче настоящих, и я не сразу соображаю, что стою в чьей-то черной тени.
— Вор, — говорит хозяин тени.
И повторяет с удовлетворением:
— Ворюга.
Уот Усутаакы скалится. Сильный, косматый, он загораживает мне дорогу. Еще не в доспехе, но уже вот-вот. Самую чуточку осталось. И знаете что? У меня камень с души свалился. Три камня с трех душ.
— Ворюга, а ворюга? — спрашивает Уот. — Драться будем?
— Обязательно! — смеюсь я.
И первый бросаюсь на него.

4
Снаружи и внутри

Это был самый долгий бой в моей жизни. Это был самый короткий бой в моей жизни. Впервые я узнал на своей дубленой шкуре, что время внутри и время снаружи — это два совершенно разных времени. В том, что снаружи, все шло быстро и просто.

* * *

Убью!
Плечом, головой. С разгону! В пузо — тресь!
Качнулся. Упал. Упал!
Оба упали.
Я его завалил! Я — сверху! Я сильный!
Убью! Заломаю!
Плохой Уот! Плохой! Очень плохой Уот.
Держит. Давит. Давит!
Оттуда. Отсюда. Отовсюду.
Задыхаюсь.
Я сильный! Вырвусь, убью! Вырвусь!
Душно. Очень душно.
Темно. Очень темно.
Вырвусь. Не вырвусь?
Очень хочу дышать.

* * *

В том времени, которое внутри, не было Уота, зато был Нюргун. Я сидел у его ложа. Здесь, в этом удивительном времени, ложе называли койкой, и даже больничной койкой. Мне вернули мои десять лет. Мелкий, нахохлившийся воробей, спиной к отцу, я смотрел на Нюргуна и знал все слова. Вот капельница. Вот разные штуки для зондового кормления. Вот аппарат искусственной вентиляции легких. Мне так доктор сказал. Я спросил, а он ответил.
Нет, вру. Я обменял одни слова на другие. Капельницу на кылыы, зонды на кырар. Те забыл, эти вспомнил. А что? Обычное дело. Тут, в жизни, которую у меня отняли злые волшебники, могло случиться что угодно. Особенно если помнить, что где-то далеко, за хребтом дымных небес, Уот Усутаакы отнимает у меня другую жизнь: простую, знакомую, последнюю.
Ладно, вернемся к койке.
— Ты спишь? — спросил я.
Нюргун не ответил. Укрытый простыней по самую шею, он лежал без движения. Нет, опять вру. Он дрожал — мелко-мелко, почти незаметно для глаза. В этой жизни я с детства знал, что у меня есть старший брат. Еще я знал, что брат особенный, не такой, как другие. Когда Нюргуна увезли в больницу, я выдержал бой с родителями. Они не соглашались отвести меня в палату к брату. Вы еще помните, какой я упрямый? Я победил, они согласились.
— Он тебя не слышит, — сказал папа. — Ну что, доволен?
Я кивнул.
— Поехали домой?
Мама ждала в коридоре. Едва мы зашли в палату, она пробормотала: «Нет, я так не могу!» — и выбежала прочь. Папа проводил ее тревожным взглядом, но остался со мной. Казалось, он боится, что я все испорчу. Ну, все, вообще все. Мне трудно объяснить, что именно.
— Ты спишь? — повторил я. — Ты когда-нибудь проснешься?
— Да, — сказал папа. — Когда-нибудь он проснется здоровым.
Я не умею врать. В этом я похож на папу. Он тоже не умеет.
— Если он умрет, — спросил я отца, — вы и меня отдадите в больницу?
— Что за ерунда? Ты с ума сошел?
— Не отдадите?
— Конечно, нет! Хватит, нам пора...
— А если умру я, вы заберете его? Ну, обратно к нам?
— Так, — папа крепко взял меня за плечо. — Прекращаем болтать глупости. Это место плохо на тебя действует. С ним все в порядке, ты сам увидел. Он лечится. Как вылечится, вернется домой здоровый. Понял?
И вывел меня в коридор.
— Никто не умрет, — позже сказала мама. Она слышала наш разговор и даже немножко поплакала, когда думала, что я не вижу. — Слышишь? Никто не умрет.
— Никогда? — спросил я.
— Никогда.
У нас вся семья не умеет врать.

* * *

Рвусь. Дергаюсь. Рычу.
Я — Зайчик. Цепь? Справлюсь.
Обруч на шее. Обруч на ребрах.
Я — Жаворонок. Уот явился за мной.
Хрип. Храп.
Если я умру. Если я умру.
Я — Юрюн Уолан. Я сильный. Сильнее всех.
Справлюсь.
Не справляюсь.

* * * 

Нет больницы. Нет Нюргуна. Папы с мамой нет. Есть дедушка Сэркен. Он склонился над тонюсенькой гранитной плиткой, трудится. Орлиное перо летает, клюет, выжигает хитрые значки. Ряд за рядом, ряд за рядом. Я заглядываю дедушке через плечо. Мне нечем дышать, но это пустяки. Красиво у него выходит! Жаль, ничего не понять.
— Это вы мою гибель воспеваете?
— Воспеваю, — бурчит дедушка.
Ну да, кому понравится, если он воспевает, а его отвлекают! Мое дело — погибать, а не мешать воспеванию. Мне бы отстать, отвязаться, но я настырный.
— Ну и как?
— Не твое дело.
— Получается?
— Ты кто такой? — кричит дедушка. — Ты чего ко мне прицепился?!
А и правда, кто я такой? Ну, тот, кого снаружи душит Уот — это Юрюн-боотур. А тот, который внутри разгуливает? От больницы к дедушке? Он — кто? Юрюн-слабак?!
— Салгын-кут, — дедушка снисходит до объяснений. Я и спросить не успел, а он уже отвечает. — Ты салгын-кут, воздушная душа. Летаешь и зудишь, гнус таежный! Старого человека раздражаешь...
«Воздушная душа салгын-кут, — вспоминаю я давнишний рассказ Сэркена Сэсена. — Это ты сам. То, что у тебя на сердце; то, что у тебя в голове. Твои мысли, твоя память, твой характер. Желания и страхи, привычки и навыки. Что ты любишь, а чего терпеть не можешь...»
— Если я душа, если я здесь... Кто же тогда с Уотом дерется?
— Кто надо, тот и дерется.
— Одно тело, что ли?!
— У тебя еще две души есть. Для драки вполне хватит.
— Точно? А вдруг не хватит?
— Летел бы ты, а? Отвлекаешь...
Хорошенькое дело! Меня убивают, воспевают, и я же отвлекаю!
— Вам нравится? — спрашиваю я. — Мое воспевание, а?
Дедушка кашляет.
— Нравится?!
Я упорствую. Я требую ответа.
Кашель складывается в песню:

...Восьминогий змей,
Медное туловище изогнув,
Юношу-богатыря
Толстыми кольцами обхватил,
Туго его стянул
От пяток до шейного позвонка...

Я молчу. Дедушка ждет.
— Ну как? — не выдерживает он.
А я молчу, и все тут. Не хочу его обижать. Но дедушка все равно обижается. Кусает губы, копается в бороде, смотрит в окно. Я тоже смотрю в окно. За окном — я. Не упрямец-мальчишка в больничной палате, не спаситель с хитрым планом, задыхающийся в убийственной хватке Уота. Этот заоконный я — боотур. Где подземелья? Нет подземелий. Все происходит прямо здесь, перед домом, на срезе черной скалы, под мглистым небом Нижнего мира. Моего тела — большого, сильного, в сверкающем доспехе, в шлеме, с мечом и щитом — я, считай, и не вижу его, моего тела. Только ступни ног — они судорожно, совсем не по-боотурски дергаются. Можно подумать, что к пяткам приложили рдеющие угли. Выше — не так уж далеко от пяток, как хотелось бы — торчит острое навершие шлема. Сбоку — пальцы левой руки. Они сжимаются и разжимаются, тщетно пытаясь ухватить скользкую чешую. Во мраке, меж колец чудовищного змея, скрывших жертву от посторонних зрителей, блестят глаза.
Мои глаза.
Блестят, блестят, тускнеют.

...восьминогий змей,
Медное туловище изогнув...

— Это Уот? — уточняю я на всякий случай.
— Уот, — бурчит дедушка.
Змей из Уота вышел знатный. Зыркает кровавыми звездами, клокочет глоткой. В глотке кипит пламя, на клыках играют сполохи. Чешуя отливает червонной медью. Огненный Изверг! Молодец дедушка, все в точности описал. Мне нравится. Я люблю, когда все как в жизни. Распоследнему дураку споешь, он сразу и увидит: вот змей, вот я. А дедушке, кажется, не нравится. Надо бы его утешить, старенького.
— Очень хорошо, — говорю я. — Отлично!
— Идиот! — ругается дедушка. — Что тут отличного?
— А змей? И я тоже ничего вышел...
— Халтура!
Гранитная пластинка летит на пол. Брызжут осколки — мелкие, острые, как наконечники стрел. Плошка ударяется в стену, кровь выплескивается, стекает вниз, на пол...

5
Внутри и снаружи

Темнота. Теснота. Духота.
Вырвусь!
Рвусь. Рвусь. Сильно рвусь!
Вдох! Выдох.
Давит. Трещит. Ребра? Мои?
Убью!
Не убью. Не могу.
— Отпусти его! Я кому говорю!
Кричит. Кто?
Темнота.
— Не тронь его! Я тебя камнем! Камнем!
В груди песок. Горячий. Жжет.
Пыль в глотке.
Дышу. Не дышу. Очень долго не дышу...

* * *

— Нет, так плохо.
Дедушка багровеет:
— Почему?
— Со змеем лучше.
— Да почему же, чтоб ты скис?
— Со змеем — красиво...
Обеими руками я хватаю себя за горло, словно решил помочь адьяраю задушить Юрюна-боотура. Жаворонок! Это она кричала: «Отпусти его!» Спасала меня, как раньше спасала Зайчика. Быть не может! Жаворонок ни за что не выйдет из своего угла! Забьется поглубже, просидит целую вечность... Ей не встать. Не взять с пола камень, острый по краям. Не шагнуть к Уоту, к страшному, могучему, беспощадному Уоту Усутаакы...
— Почему? — в третий раз спрашивает Сэркен Сэсен.
— Не встать! — крик клокочет в глотке, будто пламя в пасти змея. — Не взять! Не шагнуть! Хватит выдумывать всякий вздор! Не надо ничего воспевать! Дайте мне спокойно задохнуться!
— Обойдешься. Ты на кого орешь, сопляк?
Дедушка хмурит брови:
— Указывать мне вздумал? Учить? Требовать?! Закрой рот и дыши носом. Ты душа? Вот и дыши, пока разрешают.
Дышу носом. И дедушка дышит. Он дышит так, что губы шевелятся:

...Огромный, о двух головах,
Вылетел из тучи орел,
Громко крича,
Грозно клекоча;
Как две наковальни звенели,
Как два медных чана гудели
Кованые клювы его...

Какой еще орел?!
За окном темнеет. Небо стремительно заволакивает грозовая туча: сизый морок. Тучу надвое раскалывает гибельная острога Атара — молния о восьми зубцах. С малым опозданием гремит гром, застревает у меня в ушах, ворочается, шибает в затылок. Гром? Гортанный клекот! Из разлома валится крылатая тень. Две головы, два хищно выгнутых клюва. Крылья закручивают воздух гудящими смерчами. Когти — стальные клинки болотов.
Орел падает на спину змея.

...Клювами коваными орел,
Когтями, острыми, как ножи,
Змея медного полоснул...

Да, так и есть. Все как в песне дедушки. Отчего же я вижу другое?

* * *

Дышу! Дышу!
Вырвался?
Отпустил. Сам отпустил!
Нет, не сам.
Железный. Грозный. Напал!
На врага напал!
Хороший. Хороший. Очень хороший.
Друг!
Железный друг. Острый друг. Быстрый друг.
Шипы, клинки, когти!
Блестит. Колет. Режет. Сечет.
Спасай, друг. Не меня, друг.
Её спасай!

* * *

— Баранчай!
Который из двух? Орел-двуглавец? Блестящий слуга?
— Баранчай!
Это мы: я-душа за окном, я-боотур в подземелье. Надрываемся, голосим, хрипим из последних сил:
— Баранчай!
— Спасай! Жаворонка спасай!
— Хватай!
— Улетай!
— Беги!
Перо дедушки Сэркена каменеет над плиткой. Орел каменеет, вцепившись в змея, изготовив клювы для удара. Каменеет Баранчай, взмахнув правой рукой: вместо пальцев — пять узких лезвий. Все — камень: Уот, Жаворонок, крыса в щели, туча в небе. Времени нет, время встало, будто вол перед обрывом, а без времени как двигаться? Куда?!
— Что он здесь делает?
— Кто?
Дедушка мудрый, дедушка улыбается. Он прекрасно знает, кто.
— Баранчай!
— А ты что здесь делаешь? — дедушка отпускает перо. Оно висит над плиткой, не падает. Слов нужных нету, оттого и не падает. — Вот и он — то же самое. Явился с хитрым планом, хотел Сарыновым детишкам побег обустроить.
— И как?
— А ты как? Вот и он так же.
— Почему он мне ничего не сказал?
— А ты бы сказал?
— Я? Конечно! Я бы сразу, еще у нас дома...
— Уверен?
— Ага! Вдвоем легче...
— Вдвоем с боотуром?
— Ну да!
— Хитрый план? «Голову оторву! Руки-ноги...»
— Ну да... Ну нет!
— Вот и он — ну нет. Прокрался в одиночку, смотрит: не спасти...
— Так зачем он тогда меня спасает? Второй раз уже...
— А ты его зачем? В колодце?!
— Так я же не железный!
— Ты не железный. Ты березовый. Чурбан ты, Юрюн Уолан!
Дедушка сердится:
— Чурбан! Дубина стоеросовая...
Если я дедушке так не нравлюсь, почему он меня до сих пор воспевает? Воспел бы по-быстрому, уже и похоронили бы. Баранчая приплел, сказитель... Время стоит, а дедушка его тянет. Вот, стянул с места. Пошло время, побежало, понеслось вскачь. Перо дрожит. Баранчай вздрагивает. Орел содрогается. Всех трясет, корежит; меня — больше всех. Всех — от ярости, меня — от подлости. Я и не догадывался, что в одну воздушную душу столько подлости вмещается. Эй, Юрюн-боотур! Слышишь меня, свою салгын-кут? У тебя еще две души осталось, должны услыхать третью. Должны! Мы, подлецы, друг дружку за сто кёсов услышим. Мы, предатели, чуткие. Юрюн-боотур! Дружище! Ты же понял, что нужно делать?

* * *

Понял! Догадался! Умный!
Голова — во!
Баранчай? Друг?
Жалко, да.
Враг дерется. Друг дерется.
Друг с врагом. Враг с другом.
Кто третий лишний? Я третий. Я лишний.
Уруй!
Жаворонок. Хватаю. Вскидываю.
На плечо.
Пушинка. Птичка на скале.
Бегу бегом.
Хы-хыык! Гы-гыык! Ворюга!

* * *

Должно быть, подлость сил придает. А что? Обычное дело. Иначе откуда у боотура силы взялись? Змей с орлом сцепился, Уот — с Баранчаем, а Юрюн-боотур — с Жаворонком: хитрей хитрого, крепче крепкого. Две оставшихся души в пятки наладил, и дёру! Нам бы к выходу, да на двор, а там уже верный Мотылек ждет. Прыгнем в седло, только нас и видели!
Только — не только, а увидели нас.
Грому-то, грохоту! Скалу лихорадка треплет, лихорадка по имени Уот Усутаакы. Ухватил адьярай блестящего слугу за ноги; шипы ему ладони насквозь пронзили — он и не заметил. Башкой об стену — шмяк! И змей орла ухватил: зубами. Хрясть! Нет у орла левой головы, исчезла в огненной пасти. Беги, боотур! Торопись! Вон он, выход, рядышком...
Я, беспомощная душа салгын-кут, смотрел, как Уот взмахивает Баранчаем, словно палицей. Раскручивает над собой, с диким ревом швыряет в беглецов. Слуга дяди Сарына — воистину орел! — пролетел две трети коридора и с размаху ударил меня в спину, снёс с ног. Хорошо хоть по Жаворонку не угодил, а то прибил бы, честное слово.
— Вставай, чурбан! Вставай, дубина!
Это не дедушка. Это я кричу. Чурбан — чурбану, дубина — дубине.
А толку?
— Хватай ее! Беги!
Баранчай к выходу откатился. Полыхнул, выбросил сноп искр — все, нет железного человека. И орел прочь унесся, калека одноглавый. Костром вспыхнул, дымом окутался, прянул ввысь пылающей головней.
— Вор!
Пал на боотура косматый утёс. Вышиб две души, а вернулись три. Нет больше дедушки Сэркена, нет медного змея-душителя. Есть я, Юрюн Уолан, и то скоро не будет. Бьет меня Уот смертным боем:
— Попался? Буо-буо!
Два кулака. Два молота.
— Н-на! Получай!
Получаю. Получаю. Очень получаю.
— Вот тебе! Будешь знать!
— Не тронь!
Надо мной — вихрь. Вокруг Уота — вихрь. Живой, страшный, бешеный. У вихря когти-ножи. У вихря пальцы-удавки. У вихря мосластые ручищи. Шея у вихря длинная, вертлявая. Клюв щелкает, дымный хвост по стенам хлещет. Как ножом по железу:
— Не тронь!

* * *

— Убью!
— Не тронь!
— Убью!
— Замуж!
— Убью!
— Замуж пойду! За него!
— Убью!!!
— Замуж! Семья! Уши разуй, громила!
— Семья? Замуж? Кэр-буу!
— Я тебе дам кэр! Я тебе дам буу! Понял?!
— А-а, буйа-буйа-буйакам!
— Не тронь, говорю!
— Трогаю. Люблю. Не убью, нет.
— Слезь с него! Раздавишь!
— Первая здравица — за жениха!

ЭПИЛОГ

Крику было — караул! Дедушка Сэркен спел бы: до восьмых небес. Нет, не спел бы. Что он, дурак, дедушка Сэркен? На восьмых небесах и до восьмых небес? Тут рукой подать, шепотом — и то докричишься. Ладно пусть будет до Вышней бездны Одун. Главное, что крику много:
— Ты не моя дочь!
— А чья же?
— Чья-то! Чужая!
Тесак по мясу — вжик! И еще раз — вжик! Ломти ровные, красивые, один в один. Блестят на срезах, текут росой. Врага такими ломтями нарежешь, с двух сторон обжаришь — вкуснотища! Был бы только враг поупитанней...
— У меня твои глаза! У меня папины уши!
— Глаза? Уши? Ха!
— И ничего не ха!
— Тебя подменили! При рождении!
— Я вся в тебя!
— Ты?
— Я!
— В меня?
— В тебя!
— Моя дочь, и не умеет готовить? Я отрекаюсь от такой дочери!
Умсур счастливо засмеялась. В последнее время удаганке выпадало мало поводов для смеха, и еще меньше — для счастья. А тут ворохом привалило: мама радуется, мама светится, у мамы прекрасное настроение. Со стороны послушаешь: скандал! А если не со стороны? Если изнутри, из самой сердцевины?
Солнечная Нуралдин-хотун заявилась к дочери без приглашения. Упала снегом на голову: едва Умсур вернулась домой, в свое жилище на склоне железной горы, не отойдя как следует от битвы Нюргуна с Эсехом, а мама уже здесь, ждет, хмурится, и облако Мюльдюна-бёгё уплывает прочь в мутной синеве. Уплывает? Мчится, гонимое ветром, быстрей быстрого, словно могучему Мюльдюну проще сойтись в бою с ватагой адьяраев, чем встать между двумя родными женщинами.
Я поживу у тебя, сказала мама. Так будет лучше, сказала мама. Папе тяжело, сказала мама, ему надо побыть одному. «Как он себя чувствует? — спросила Умсур. — Он здоров?» Здоров, отмахнулась мама. Вычухался. Умсур и представить не могла, что мама способна так говорить о папином самочувствии. «Точно?» — переспросила удаганка. Мама кивнула: точно. Если, конечно, мы говорим о здравии телесном. А для здравия душевного... И тут маму прорвало. Пусть поднимет задницу, рявкнула Нуралдин-хотун, сверкнув взглядом. Приберется в доме! Сходит за кумысом! Отыщет свежую рубаху! А то сидит, Закон-Владыка, седалище греет, сам себя жалеет до усрачки! «Как? — в ужасе воскликнула Умсур. — Как он себя жалеет?» До усрачки, с наслаждением повторила мама. И добавила такое, от чего Умсур сразу расхотелось делиться с мамой собственными переживаниями.
И зажили они душа в душу, спел бы дедушка Сэркен. Нет, не спел бы. Во-первых, те из слушателей, кто за точность строки глотку перегрызет, исправили бы дедушку: зажили они три души в три души. Звучит дурно, зато не подкопаешься. А во-вторых, у дедушки сейчас хватало кого воспевать и без Нуралдин-хотун с ее старшей дочкой.
— Ладно, — сжалилась мама. — Моя дочь, моя. В семье не без урода.
— Твои глаза, — напомнила Умсур. — Папины уши.
— А желудок? Желудок чей?
— Ох, не спрашивай.
— Ты что, круглый год живешь всухомятку?
— По-разному, мама.
Умсур не стала объяснять матери, что стряпня — последнее, чем бы ей хотелось заниматься. Куда проще слетать белым стерхом на озеро или болото, съесть рыбку, лягушку, яйцо другой птички, а то и чужого беспомощного птенца. Корневища пушицы и сусака, клюква, жужелицы — все на пользу. Сейчас, когда время в Трехмирье сошло с ума, где-то всегда находилось лето. Поздняя весна, ранняя осень — журавль не голодал, выискивая меж дней и ночей, скачущих подобно льдинам в половодье, сытный час. Возвращаясь, Умсур спускалась в недра железной горы, к взбесившемуся механизму, вслушивалась в отвратительный скрежет — и сутки напролет била в бубен, пытаясь выровнять ритм мироздания, вернуть его к естественному порядку. Ничего не получалось, но удаганка не оставляла попыток. Когда же Умсур забывалась сном, кратким и беспокойным, ей виделся сплюснутый остров, бешеное вращение в пустоте цвета млечной сыворотки — и Нюргун, прыгающий в огонь. Бубен рвался, Нюргун вспыхивал, горел, сгорал без остатка; Умсур кричала, тщетно мечтая проснуться, но все повторялось снова: Нюргун, прыжок, дыра в бубне, смерть. В снах умирал Нюргун, не Эсех. Иногда сон баловал Умсур разнообразием: в огонь прыгали Юрюн, Мюльдюн, малышка Айталын. Проснувшись, удаганка молилась неведомо кому, чтобы бубен уцелел. Хотя бы раз! Один-единственный разик! Молитвы звучали как проклятия. До приезда матери Умсур старалась спать пореже, рискуя свалиться в обморок. Сейчас она надеялась, что присутствие солнечной Нуралдин-хотун ослабит грозный напор видений. Ведь мама! мама! мамочка...
А что, сказал бы Юрюн. Обычное дело.
— Стрела, — мама отложила тесак. — Покажи мне стрелу.
— Какую стрелу? Чью?!
— Его стрелу. Покажи, я хочу видеть.
Сперва Умсур не поняла. А когда поняла, ужаснулась: неужели мама читает ее мысли? Стоило вспомнить Юрюна...
— Принести ее сюда?
— Не надо. Где она у тебя хранится? В кладовке?
— В спальне.
Брови Нуралдин-хотун взлетели на лоб, но мама промолчала.
Стрела торчала в косяке двери, ведущей в спальню. Умсур воткнула ее выше своего роста, чтобы случайно не сломать, треснувшись лбом.
— Выдерни, — попросила мама.
И удивилась, видя, что дочь окаменела:
— Ты слышишь меня?
Умсур превратилась в столб, в ось миров. Привяжи к ней боотура, рвущегося на свободу, и удаганка не шелохнулась бы.
— Что такое? Умсур, тебе плохо?
— Стрела, — пробормотала Умсур. — Его стрела.
— Что стрела? По-моему, как новенькая.
Мама говорила правду. Ржавчина ушла с наконечника, сталь хищно блестела. Там, где были зазубрины — ровно заточенная кромка. Дрожали пышные перья, на древке — ни пятнышка гнили.
— Юрюн в безопасности?
— Это другая стрела.
Умсур выдернула стрелу. Присмотрелась, кусая губы. Наконечник? Был двурогий месяц, стал древесный лист. Оперение? Были перья сарыча, они же и остались. Только цвет изменился: с темно-бурого на серо-охристый. Древко? По-прежнему лиственница, но уже без свистульки. Юрюн, это Юрюн, точно Юрюн...
Или нет?!
— Другая? Тебе подменили стрелу?
Мне подменили брата, хотела ответить Умсур. К счастью, судьба не позволила удаганке произнести эти убийственные, эти пророческие слова. Все заплясало, подпрыгнуло, пошло ходуном — гора содрогнулась от вершины до подножия, будто некий отчаянный герой сиганул со склона в огонь, доказывая свою удаль.
— Что случилось?
Жестом Умсур приказала матери молчать. Нуралдин-хотун подчинилась, с тревогой следя за дочерью. Она ненавидела такие минуты, когда взгляд ее маленькой Умсур делался слепым; вернее, чрезмерно зрячим. Куда всматривалась удаганка? Что видела?
— Гости, — сказала Умсур. — У нас гости.
— Гости?
— Кто-то прыгнул с края небес на гору.
— Кто? Кто прыгнул?!
— Конь. Это всадник. Извини, мама, больше я ничего не вижу.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
В ОЖИДАНИИ НЮРГУНА

ПРОЛОГ

Земля раскололась, но это ей не помогло.
— Не люблю! Не люблю!
Грохот. Пыль столбом. Град обломков.
— Не люблю!
Разлом забивался чудовищными глыбами. Заваливался грудами щебня. Лавиной, сошедшей с потревоженного склона горы, щебень сыпался вниз, в кромешный ад, протестующий против такого откровенного насилия. Протест вскипал, горел, захлебывался. Оползень за оползнем, и ад глотал, давился, корчился в муках. А сверху уже валились новые глыбы: утесы, скалы, с корнем вырванные из сопки, похожей на мертвого лося, чей череп размозжили кулаком. Покореженная, освежеванная, разделанная на кровоточащие куски, сопка превращалась в жалкие руины.
— Не люблю, нет!
Айталын зажала уши ладонями. Тщетно — гром и не думал стихнуть. Он толкался в подошвы, пинал в живот, ворочался в крестце. Попросить Нюргуна остановиться? Бросить свой ужасный труд? Бесполезно. Если три, нет, девять просьб и одно, нет, дюжина решительных требований остались без ответа — с чего надеяться, что десятая просьба или тринадцатое требование будут услышаны?!
Девушка не знала, куда делся Эсех Харбыр, и не хотела этого знать. Наверное, был бой. Наверное, Нюргун прихлопнул молокососа, как конь хвостом размазывает по крупу зудящего слепня. Ну хорошо, не прихлопнул, а погнал в три шеи. Беги, женишок, домой, к любимой мамочке, она тебе сопли вытрет! Так лучше, когда все живые, а мы победили. Ведь правда? Айталын представила, что скажет Эсеху, когда встретится с ним в следующий раз, и на душе полегчало.
Болела голова. Просто раскалывалась, как земля вокруг провала, еще недавно носившего имя входа в Нижний мир. Всю драку с Эсехом, если драка была на самом деле, Айталын провалялась без чувств. Когда сознание вернулось к ней, Нюргун вез сестру прочь от вонючих подземных красот, усадив впереди себя на коня. Он молчал, несмотря на расспросы Айталын. Держал сестру крепко-крепко, словно ее могли отнять в любой момент, и молчал. По правде сказать, Айталын боялась его молчания больше, чем недавнего похищения. Эсех болтал без умолку, в болтовне юного адьярая звучало ребячество, а значит, откуда взяться страху? В Нюргуновом безмолвии крылось взрослое, тяжелое, закованное в цепи бешенство, и младшую дочь Закона-Владыки брали сомнения: «Мы и впрямь победили? А как мы победили? А все ли живы?»
Когда они выбрались наверх, Нюргун отвел коня подальше, в березовую рощу, и принялся за работу.
— Не люблю!
Каждое движение Нюргуна, каждое действие и поступок лучше слов говорили о его намерениях. Никто, вопила глыба за глыбой. Никогда, утверждали потоки щебня. Отсюда к свету солнца больше не выберется ни один вор. Не придет за моей сестрой. И за вашей сестрой тоже. За матерью, дочерью, внучкой. Все пути не закрыть, но этот кончился. Навсегда. На веки вечные.
Прощай, Муус-Кюнкюйэ.
Бессильная помешать, Айталын могла лишь покорно терпеть мучительное содрогание тверди. Ее тошнило. В затылок лупили кулаком. Глаза налились кровью, за левым копошился голодный птенец, клевал глазное яблоко. Девушка не догадывалась, что Нюргун делает не так, но все ее существо кричало: беда! Алатан-улатан! Кишка, подумала Айталын. Кишка, выводящая нечистоты из задницы. Мама, прости меня, грубиянку! Но я же права: поганую кишку, источающую смрад, и ту нельзя забить кляпом, если не хочешь, чтобы хозяин кишки сдох в мучениях!
— Не люблю!
— Будь ты проклят!
Айталын завертела головой. Кто? Где? Кого?! За что?! От головной боли она едва не лишилась сознания, но успела заметить, как из кустов багульника, цветущих в пору, которую девушка не рискнула бы назвать летом, с шумом взлетел крупный ворон. В перьях его густо пробивалась седина, будто ворон был не птицей, а крылатым стариканом.
Черный? — нет, скорее чалый.
— Девять бед тебе на девяти дорогах!
Изрыгая дурные пророчества, ворон кружил над Нюргуном, а боотур стоял над провалом, заваленным вглухую, и утирал пот со лба, как если бы никакого ворона не было в помине.
— Восемь несчастий на восьми перекрестках!
Айталын швырнула в ворона палкой. Жаль, промахнулась.
— Я, Тюптэ Бурай, проклинаю тебя! — ворон поднялся выше. — Идиот, ты вообще понимаешь, что натворил? Тут и так бардак, а ты еще подкидываешь! Дерьма на лопате! Кретин, придурок, мышцы без мозгов...
С набором высоты у ворона резко изменился лексикон. Слово «лексикон» Айталын слышала от отца и запомнила, что «кыш, дураки!» — это один лексикон, а «пожалуйста, отойдите» — другой. Это, значит, я грубиянка, подумала девушка. Да я лапочка рядом с этим грязноклювцем!
Похоже, Нюргуну тоже изменило его обычное добросердечие. Подняв с земли увесистый камень, боотур задумчиво подкинул его на ладони. Взгляд Нюргуна измерил расстояние до ворона, и птица справедливо решила не искушать судьбу. Взмахнув крыльями, Тюптэ Бурай превратился в стремительную тень. Сгусток тьмы, клякса расплавленной смолы, он ринулся на север, туда, где дремала орда хмурых туч — низких, набрякших, чалых, как и ворон. Тучи только того и ждали. Орда стронулась с места, жадно проглотив гневливого Тюптэ Бурая, и, набирая ход, пошла к уничтоженному пути Муус-Кюнкюйэ. Там, где проходили тучи, день превращался в ночь. Стало холодно, Айталын скорчилась, обхватив себя руками. Зубы стучали, она чуть не прикусила язык. Ветер без жалости хлестал багульник, срывал цветы и листья, оставляя ветви голыми. Казалось, ветер мстит кустам, еще недавно — прибежищу ворона, за то, что они не помешали Нюргуну заваливать путь в Нижний мир. Ну да, ухмыльнулась Айталын. Нюргуна, небось, хлестать страшно, вот и отыгрывается на безобидных кустиках. Она ошиблась — покончив с багульником, ветер налетел на боотура. Нюргун стоял скалой, изо рта его валил густой пар. Тучи клубились над головой Нюргуна, роняли снег. Снег?! Хлопья слипались на лету, превращались в потоки скисшего молока, накрывали землю белым, медленным ливнем.
Это буран, поняла Айталын. Это буран, и я замерзну насмерть.
Девушка хотела крикнуть брату, что надо бежать в рощу, к коню, потому что конь теплый, а еще лучше скакать, нестись отсюда прочь, подальше от вернувшейся зимы — и просто закричала, без слов и смысла. С Нюргуном творилось страшное. Не сразу Айталын поняла, что у брата подламываются колени. Они подламывались медленно, медленно, очень медленно. Нюргун делался ниже ростом, усыхал, подчиняясь неведомой силе, и когда колени его ткнулись в снежную кашу, на лицо боотура снизошел покой. Айталын уже видела однажды этот покой, и поэтому закричала во второй раз. Крик пропал даром — глаза Нюргуна закрылись, руки безвольно повисли вдоль тела, и Нюргун упал. Повалился боком, подтянул ноги к подбородку, как маленький ребенок, захрапел, соперничая с воем бурана.
— Не спи!
Айталын кинулась к брату. На лютом холоде ей стало жарко. Девушка тормошила спящего, терла ему уши, наотмашь хлестала по щекам:
— Не спи! Дурак! Нюргунчик, миленький...
На плечи Айталын, на ее спину, затылок, поясницу, на бесчувственное тело Нюргуна падал снег. Укутывал, подтыкал со всех боков пушистую шкуру, превращал обоих в сугроб.
— Проснись! Ну пожалуйста...
Нюргун спал.
— Не спи! Ну где я тебе Сарына достану?!
В буране ворочалось, хрипело, трубило. Наружу, прямо к Айталын сунулись рогатые морды, чмокнули отвислыми губами. Разинули курящиеся пасти, показали желтые зубы, багровые глотки:
— Бу-у-у!
— Пошли вон! Вон!!!
— Бу-у-у!
— Убирайтесь!
Морды испугались, спрятались в буран. Откликнулись человеческим голосом:
— Арт-татай! Дочка! Бедный дочка!
— Я тебе не дочка!
— Внучка! Бедный внучка!
— Я тебе не внучка! У меня три брата-боотура!
— Ой-боой! Знатный внучка!
— Иди прочь, адьярай! Не тронь нас!
— Моя адьярай? Моя не адьярай!
— А кто же ты? Бу-у-у, и не адьярай?!
— Моя бедная Сортол, старая тунгус...
— С рогами? С губами?!
— Моя олешки гонит, нарты едет...
Морды показались вновь. Надвинулись, вытащили за собой из метели седые горбы, массивные тела. Два упряжных оленя рыли снег копытами, фыркали, трясли рогами. Шеи оленей были связаны поводком из сыромятной кожи. Сбоку, встряхиваясь по-собачьи, вынырнул мелкий, юркий, всклокоченный старичок. Шапка-трехклинка, закрывшая лоб до самых бровей, превращала лицо старичка в морщинистый, плотно сжатый кулак, опушенный по краям рыжеватым мехом. Открылся черный редкозубый рот:
— Ай, внучка! Внучка-ёкё! Холодно, да?
Старичок сорвал с себя распашную па̀рку, кинул на плечи Айталын:
— Вот, однако! Чего плачь? Чего рыдай?
— Брат...
Айталын указала на Нюргуна, заваленного снегом. Старичок взрыл снег ладошками, дернул Нюргуна за нос, удивился:
— Дохлая брат? Дохлая слезой не поднять...
— Сам ты дохлый! Спит он!
— Спать? На морозе? Боотур!
Старичок подпрыгнул, хлопнул себя по бедрам:
— Сортол на морозе спать, сразу дохнуть...
— Будить его надо!
— Надо!
— Он знаешь как долго спит? Знаешь, как крепко?
Старичок пнул Нюргуна: раз, другой. Тот откликнулся могучим храпом.
— Сортол знай, внучка! Ой-боой, знай! Боотур спать!
— Вот!
— Убей, не разбудить!
— Давай его на нарты положим! Отвезем в тепло...
— Сортол давать! Класть нарты!
— Спасибо, дедушка!
— Нарты крепкий, олешка сильный! Довезти! Где моя палка?
— Какая палка?
— Ай, потеря, большой пропажа...
— Зачем тебе палка?
— Олешки гнать! Палка бить!
— Да вот же она! Ты ее выронил, дедушка!
Айталын нагнулась за палкой.

ПЕСНЯ ПЕРВАЯ

Ай, как ты придумал умно,
Ай, как ловко ты повернул!
Оказывается, и в народе айыы
Рождаются не одни глупцы,
Появляются и мудрецы...
Ну, порадовал ты меня,
Прав ты был, возвеличиваясь предо мной,
Прекрасный, как видно, ты человек.
Удивлен я,
Без меры я восхищен,
Веское ты слово сказал!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Мертвых не любят

Ночь. Глухая, беспросветная.
Без луны и звезд.
Эй, ночь! Не слышит. Говорю же, глухая. Наверное, в звездах сгорело все время. Больше в Трех Мирах — проси, не проси! — не осталось ни единого мига, ни одного лучика. Кромешный мрак, и во мраке — я. Кто — я? Юрюн Уолан, кто же еще? Лежу на твердом, грущу.
На твердом? Выходит, что-то еще осталось, кроме нас с мраком? Балбес! Дубина стоеросовая! Какие звезды, какое время? Уот последние мозги отшиб?! Жаворонок! Я хотел ее увести. А Уот не хотел, чтобы Жаворонка уводили. Хотел, не хотел; очень хотел, очень не хотел... Вспомнил! Мы дрались. Лучше бы не вспоминал. Дрались — это сильно сказано. Он меня душил, давил, кулаками молотил. Я пыхтел, сопел, пучил глаза. Баранчай меня спасал, я его бросил, схватил Жаворонка...
Что было дальше?! Уот меня догнал?
Врете вы всё. Если бы догнал, убил бы. Значит, не догнал. А может, догнал, убил, и теперь я кукую в мире духов. Лежу колодой-топляком на дне омута, жду, пока не рожусь заново. Да я тут от скуки по второму разу сдохну, пока рожусь!
Спина затекла. Я заворочался в поисках более удобного положения. Ну да, затекла — обычное дело. Для живого — обычное. А для духа?! Подо мной хрустнуло, заскрипело. В ребрах отдалась тупая боль. Тело только этого и дожидалось. Заныло везде: грудь, плечо, скула, нос... Саднили разбитые губы. Во рту — медный привкус крови. Дух? Какой я вам дух?! Живой я! Битый, но живой! Славно Уот меня отделал! И в подвале запер, потому и темнота.
Цепи?!
Мысль о цепях пробудила во мне боотура. Я рванулся — и сел. Мрак затрепетал, пошел цветными пятнами. Я отчаянно заморгал, и мрак рассеялся, с позором бежав прочь.
Ни цепей, ни подвала.
Комната. Помним, бывали. Дедушка Сэркен?! Нет дедушки Сэркена. Сломанное перо на полу, осколки плитки из писчего гранита. В углу — бирюзовая плошка: кусочек неба треснул, вот-вот развалится. Потеки крови на стене, табурет опрокинут вверх ножками... Из щели высунула нос крыса, с подозрением уставилась на меня: «Ты что здесь делаешь?» И правда, что я здесь делаю? В доме Уота? В комнате для гостей?
Живой и свободный, что я здесь делаю?!
Отвечая на немой вопрос, дом сотрясся до основания. Да что там дом! Вся скала снизу доверху! Пол ожил, превратился в днище лодки на стремнине; заплясал, норовя стряхнуть Юрюна-боотура за борт. Стоял бы на ногах — полетел бы кувырком. Крыса жалобно пискнула и сгинула в щели. Беги, дурища, спасай серую шкуру. Когда я сюда добирался, весь Нижний мир лихорадка трепала. Неужели снова началось?
Эй, адьяраи, лихое племя! У вас что, вечный праздник?!
Дом замер, затих в тревожном ожидании. Лишь в соседней комнате каталось из угла в угол, дребезжало что-то металлическое. Снизу, из недр скалы, донесся вой: хриплая тоска-безнадега. Волки? Нет, так собака воет по покойнику. Я представил себе размеры воющей псины, глотку, способную на эти звуки — и, клянусь, меня мороз продрал по коже.
Вой сменился горестными причитаниями:
— Аай-аайбын! Ыый-ыыйбын!
Нет, не собака.
— Эчийэ-эминэ-туомуйум!..
Голос. Помним, слыхали. Уот?! С чего бы он так убивался?
— Кэр-буу! Дьэ-буо! Аыр-р-ргхх!
Скала вновь подпрыгнула, загрохотала каменной требухой. Кажется, Уот в ярости крушил всё, что подворачивалось хозяину дома под руку. В шуме-гаме, а потом и в тишине я ждал, готовясь к худшему, но ничего не происходило. Когда же я наконец решил, что погром закончился, и с трудом поднялся на ноги — после драки тело ломило от пяток до макушки — в скальном чреве раздались шаги. Тяжкие, мерные, гулкие, они неотвратимо приближались. Ой, какой же я теперь стал умный! Жил дурнем, умру мудрецом. Я знал, куда идет Уот. Знал, зачем. Адьярай больше не убивался, что бы ни стало причиной его гнева. Адьярай шел убивать.
Угадайте с трех раз, кого он собрался прикончить?
Теперь ясно, почему я не в цепях. Что за интерес убивать беспомощного пленника? Ни чести, ни удовольствия. Шаги ближе, ближе... Дом пляшет, на кухне мерзко дребезжит посуда. Гр-рыым, гр-рыым, гр-рыым. Шел Уот, шел, встал. За дверью стоит, сопит лесным дедом: сюда слышно.
— Чего ты ждешь? — заорал я. — Входи, боотур!
Сопит, не входит.
— Ну же! Давай покончим с этим делом!
Уот пинком распахнул дверь, шагнул внутрь. Вздохнул, пожал крутыми плечищами. Вопреки ожиданиям, он был усохший: без доспеха, без оружия, меньше обычного. Я никогда раньше не видел, чтобы Уот Усутаакы настолько усыхал. В раздвоенной от локтя руке — пара пузатых бурдюков-здоровяков, пара кубков-чоронов, выточенных из черного блестящего камня. И как он ухитряется все это добро держать, не выронить?
— Эсех, — буркнул Уот. — Брат.
— Что Эсех? Мы ждем Эсеха?
— Мертвых не ждут.
— Мертвых?! Ты что, рехнулся?
— Люблю, — объяснил Уот. — Очень.
От его объяснений у меня помутился рассудок. Адьярай вдруг стал очень похож на Нюргуна. Две косматых брови над единственным глазом сошлись в грозовую тучу. Из глаза потекло: слеза за слезой. На переносице слёзы сворачивали по очереди — вправо, влево, стекая на крылья покрасневшего носа.
— Я его люблю, Эсеха. Нет, я его любил. Мертвых не любят, да?
— Любят, — возразил я, холодея от страшной догадки.
— Нет, не любят.
— Еще как любят! Почему нет?
— Мертвых не любят. Мертвых помнят. Помянем?

2
Брат за брата не ответчик

— Не ответчик. Понял?
— Что не ответчик? Кто не ответчик?
— Брат за брата не ответчик. Теперь понял?
Ничего я не понял. Просто кивнул, и всё.
Уот доверху наполнил чороны кумысом. Пена хлынула через край. Наливал адьярай стоя: сгорбился, навис над столом. Утес горя над морем печали. И откуда в моей голове такие слова? Должно быть, комната подсказывает. Скоро стану дедушкой Сэркеном, завью язык стружкой. Кстати, где дедушка? И что значит: «Брат за брата не ответчик»?
О чем ты думаешь, болван! Уот брата помянуть явился, честь тебе, слабаку, оказал, а Юрюну Уолану всякая ерунда в голову лезет. Стыдись!
— Когда умер твой брат, Уот? От чего?
Хотел я спросить — от кого? — и прикусил язык. Захочет, сам расскажет.
— Сестра, — невпопад ответил Уот.
Осторожно, чтобы не взбесить, я поправил:
— Брат. Брат Эсех Харбыр.
— Сестра. Куо Чамчай видела, спасала.
— Не спасла?!
— Не смогла. Помянем.
— Помянем, — я тоже встал. Боясь расплескать, взял полный чорон. — Твой брат...
Обычное дело: как глупости болтать, так язык впереди ума бегом бежит. А как мертвеца похвалить, хорошее вспомнить — стою столбом, губы кусаю. Что мне вспоминать? Как Эсехова тень на Нюргуновы сани мочилась? Как щенок в моего брата камни кидал? Как из-за его волчьего норова мы чуть друг другу глотки не перегрызли? «Он не кричал, — издалека, из времен, которые мне-нынешнему уже казались седым прошлым, напомнил мастер Кытай. — В Кузне, во время перековки. Зубами скрипел. Кряхтел, сипел, а молчал. В первый раз такое...» Спасибо, кузнец, без тебя я бы не справился.
— Он был храбрецом, Уот. Твой брат был отчаянным храбрецом.
Врать не умею. А это правда. Правду я говорю, не краснея.
— Храбрец, да. Самый храбрый!
Одним могучим глотком Уот осушил кубок. Я последовал примеру адьярая, спеша залить выпивкой похвалу Эсеху Харбыру. О мертвых, сказал однажды мой отец, либо хорошо, либо ничего. Вот, пью, и ничего. Кумыс только крепок на диво. Выдержанный? Или застоялся? Да ну, чепуха. У Уота? Кумыс? Застоялся?! Опять ерунда в башку шибает. Залпом я выхлебал чорон до дна, и меня сразу повело. Кумыс заметно горчил. На поминках горечь — самое оно.
Не на свадьбе гуляем.
Уот поднял табурет, установил, грузно опустился сверху. Против ожидания, табурет под адьяраем даже не скрипнул. Крепкая вещь, на совесть делали. Я присел напротив, на ложе, и Уот вновь наполнил чороны. Почему я не в плену? Почему Уот со мной, вором-ворюгой, кумыс пьет, брата поминает — вместо того чтоб посадить Юрюна Уолана в подвал, на цепь? Больше помянуть не с кем? И не спросишь ведь: у Уота горе, а тут я с распросами...
— Он хотел. Всегда хотел, очень, — Уот закряхтел, подбирая слова. Он будто тащил утес на вершину горы, по узкой извилистой тропке. — Первым быть хотел. Самым первым. Самым лучшим. Нюргуном быть хотел. Все, больше не хочет. Ыый-ыыйбын...
Второй чорон пошел легче. Ну да, знаю. Третий пойдет еще легче. Четвертый... В итоге я напьюсь. Ну и напьюсь. А что прикажете делать?
— Не уродился он, — Уот накрыл кубок ладонями, взгромоздил сверху щетинистый побородок. По-моему, он смотрел на меня, а видел Эсеха. – Ста̀тью не вышел. Переживал очень. Ночами плакал. Думал, никто не слышит...
— В смысле, ростом?
Уот моргнул раз, другой. Под его взглядом я чувствовал себя молокососом, сопливым несмышленышем. Я не знал, что такого в моем вопросе, но трижды пожалел, что спросил.
— На меня глянь, да? — предложил адьярай.
— Ну, гляжу.
Я уставился на Уота, словно решил провертеть в нем дыру.
— Теперь Эсеха вспомни. Вспомнил?
— Ну, вспомнил.
— И что?
— Ты больше.
— И всё?
— Усохший или в доспехе, ты гораздо больше. Это, наверное, из-за возраста. Эсех еще не вырос как следует.
«Войдет в года, подрастет,» — чуть не брякнул я.
— Эх, ты! — Уот дернул углом рта. — Я думал, ты умный, кэр-буу! Ну да, ты ж не адьярай... Эсех знаешь как огорчался? Твердил: «Разве я адьярай?!» Спрашивал: «В кого я такой?» Две руки, две ноги, два глаза... Урод, да? Мы его утешали: я, сестра, братья... Мама утешала. Папа утешал, когда просыпался. Любили его, да. Он в Кузне вас увидел, до меня докопался: «Я что, из них? Из этих? Не родной? Приемыш?!» Я ему: «Родной! Родней не бывает!» Не поверил. Я ему: «Брат! Люблю!» А он не верит...
Уот понурился и надолго замолчал. Я тоже молчал. В памяти эхом гремели слова дедушки Сэркена: «Я хотел рассказать о гордом мальчишке! О щенке, который родился среди матерых волков! Глупом, отважном, тщеславном щенке! Он так завидовал братьям-волкам, так хотел сделаться вожаком, что разорвался натрое! Три тени вместо трех душ! Думаешь, его убил твой брат? Его убила ревность! Зависть! Гордыня!..»
Дедушка говорил об Эсехе! Три тени — ну конечно, об Эсехе! «...его убил твой брат? Его убила ревность!» Кто из моих братьев прикончил Эсеха Харбыра? Мюльдюн-бёгё? Нюргун? Пожалуй, Мюльдюн — он с виду тихоня, а на деле вспыльчивый, в гневе себя не помнит.
Как же я раньше-то не сообразил?
А вам бы на моем месте соображалось? Схватиться с Уотом, огрести по первое число, свалиться без памяти, нахлебаться кумысу на голодный желудок... Нравится? Способствует здравому смыслу? Еще и жрать хочется — прямо абытай-халахай! Живот к спине присох. Закуской Уот не озаботился, а попросить я стесняюсь. Адьярай горюет, а Юрюну Уолану, значит, и дела нет — лишь бы брюхо набить? Нет уж, мы потерпим...
В животе протестующе забурчало. Уот понял это по-своему, потянулся к бурдюку, но я опередил его. Вспомнил поминальную песню дедушки Сэркена, спетую по Омогою, и сам наполнил кубки:
— Пусть душа Эсеха поскорей пройдет через мир духов. Пусть он родится заново — лучше, чем был. Пусть в новой жизни ему повезет больше.
— Пусть, — согласился Уот. — Хорошо сказал, молодец.
И добавил:
— Зря. Напрасно, да.
— Что зря? Зря сказал?
— Зря Эсех с твоим братом связался. Нюргун сильный, Эсех сильный. Нюргун сильнее. Рядом с ним Эсеху лучшим не бывать...
Вот и ответ. Эсеха убил Нюргун.
Как, за что?!
— Я! — Уот встряхнулся, стал чуточку больше. Сверкнул глазом, налитым кровью: — Я бы справился. Давно хотел. Ел, хотел. Спал, хотел. По нужде ходил, хотел! Самый сильный? Самый лучший? Дьэ-буо! Хочу, чтобы самый. Другие — слабаки! Скука! Нюргуна хочу! Я тебе искать помогал?
— Помогал.
Тайком я погладил свистульку — олененка, пригревшегося на груди. Уж не знаю, как Кэй-Тугут уцелел в драке, но я был рад, что свистулька висит на прежнем месте.
— Вот! А-а, буйа-буйа-буйакам! А зачем помогал?
— Зачем?
— Чтобы нашел. Тогда что?
— Ничего. Нашел, и всё.
— Ха! И всё? Ты нашел, я пришел. Ясно?
О да, мне было ясно. Куда уж яснее?
— Так чего же не пришел, а? Мы бы тебя встретили.
— Забыл, — огорчился Уот. — Беда! Забыл...
Он вскочил, схватил табурет. Разнес о стену вдребезги:
— Приду! Приду!
— И что будет?
— Хорошо будет! Хорошо! Очень хорошо!
— А Эсех? — кажется, я тоже вырос. — Эсех — хорошо?
— Эсех? Жалко. Помянем?
— Помянем.
Кумыс волной ухнул в утробу: ни вкуса, ни опьянения. Я-то думал, Уот мне по дружбе помогает найти Нюргуна, по доброте душевной. А что? Обычное дело. Попроси меня Уот его брата найти — я бы тоже помог. Почему нет? Правда, я Уота ни о чем не просил — он сам вызвался.
Я злился на Уота. Я так еще ни на кого не злился! Бывала злоба острей, бывала сильней, но не бывало злобы удивительней. Память подбрасывала воспоминания, словно дрова в костер. Вот свистулька голосом адьярая указывает мне путь к Нюргуну. Вот Уот похищает Жаворонка с Зайчиком. Душит меня в смертельных объятиях. Вместе со мной добывает младшему брату коня, гонит табун в угодьях Дьэсегей-тойона. Мы сидим ночью на его арангасе, семьями хвастаемся. Впрягшись вместо лошади, Уот тащит по песку сани с обезножевшим Нюргуном...
А вот я, десятилетний мальчишка, ровесник Эсеха Харбыра. Я вернулся домой после Кузни, и тут: адьяраи! Верхние! Скачут, несутся. К нам несутся! Мы с Мюльдюном стоим на поле для праздников. Радуемся! Праздник! Лучший праздник для боотура! Битва! Рублю, бью, крушу! Стреляю! Мало! Еще! Сильных хочу. Сильных хочу. Очень сильных хочу!
Очень-очень хочу!
До седых волос, до самой смерти мне не разобраться, на кого же я злился в тот миг: на Уота Усутаакы или на Юрюна Уолана?

3
Три слова как одно

— Слово дашь? — спрашивает Уот.
— Какое слово?
— Честное. Что убегать не будешь.
— Это не одно слово. Это три слова.
— Три как одно. Дашь?
Я молчу. Куда мне бежать? Одному, без детей дяди Сарына? Да я от стыда сгорю! Уж лучше сразу в Елю-Чёркёчёх, в огненную речку! Жаворонка теперь не увести — Уот с нее глаз не спустит. Ну ладно, гла̀за. Один у него глаз, вот его и не спустит. А Зайчик и раньше не больно-то уводился...
— Цепь? — Уот наблюдает за моими тяжкими раздумьями, сочувствует, обеими пятернями чешет затылок. — Не хочу родича на цепь сажать. Мы ж теперь родные, кэр-буу! Славный ты парень, нойон-богдо. Слабак, простак, честняга. Я тебе верю. Дашь слово — гостем будешь!
Ну да, а не дашь — сядешь на цепь. Чудесный выбор, заманчивый: и то нравится, и это. Прямо не знаю, на что соглашаться! Слово — та же цепь, еще и покрепче выйдет.
— Не буду убегать.
— Слово?
— Слово.
Выбрал. И что, легче мне стало? Да ни капельки!
— Гость! Родич! Люблю, кэр-буу! — ликует Уот. — Гость в дом — радость в дом! Свадьбы гульмя гуляем! Кумыс от пуза пьем!
Хлюп! — и чороны полнехоньки. А передо мной сидит прежний Уот: весельчак, балагур. Ухмыляется во всю пасть, скалит желтые клыки. У меня же все наоборот. Словно это мой брат погиб... Типун мне, дураку, на язык! Все три душѝ как стая ворон обгадила. Давно ли сам орал: «Гость в дом — радость в дом!» Ай, я умница, ай, хитрец, спаситель-вызволитель...
— Первая здравица — за дорогого гостя!
— Я, значит, твой гость?
— Гость? Ты? Нет!
— А кто же?
— Дорогой гость, кэр-буу! Вот кто ты!
— А дочка Сарын-тойона? Она кто?
— Невеста! Невеста моя! Свадьба-свадьба-свадьба!
Странное дело, но боотур во мне лишь едва шевельнулся. «Невеста! Свадьба!» Еще вчера я бы от таких слов драться полез, даром что Уот меня со второго раза точно прибьет. Юрюну-боотуру и на жизнь плевать, и на смерть, лишь бы тумаков врагу отвесить. А теперь что? Не плевать?
— Я — дорогой гость. Верно?
— Верно!
— Я с тобой за столом сижу, верно?
— Верно! Буо-буо!
— А невеста где сидит? В подземелье?
— В подземелье! А-а, буйа-дайа-дайакам!
— Гость за столом, невеста в подземелье? Боишься — сбежит?
— Не боюсь! Не сбежит!
— Вот и я думаю: куда ей бежать? Почему же ты невесту в подвале держишь? Почему не в доме? Неправильно это, Уот. Нехорошо.
— Правильно, хыы-хык! Хорошо!
— Ну где же правильно?
— Везде! У Уота голова — во! Как котел. Варит!
— Точно варит?
— Точно! В подвале плохо, да?
— Плохо.
— Ай, молодец! Умный! Сидит невеста в подвале, горюет. Горюет, а?
— Горюет.
— И вдруг — свадьба, кэр-буу! Праздник, веселье! Хорошо?
— Хорошо.
А что тут возразишь?
— После свадьбы я ее — в дом. Жена, люблю! Выбирай, где жить! Лучшую комнату выбирай! Она обрадуется, меня еще больше любить станет. Два раза хорошо! А так плохо. До свадьбы в доме, после свадьбы в доме — чему радоваться?
И снова: а что тут возразишь?
— Вторая здравица, — я поднимаю кубок, — за хозяина!
И скромно намекаю:
— Еще бы закуски какой...
— Закуски? Кэр-буу! Будет тебе закуска!
— Это когда еще будет...
— Гостю? Родичу? Сейчас будет!
— Прямо сейчас?
— Несу! Бегу! Еда, кумыс — море кумыса!
— Кумысссс?! Мало тебе, пьянице, кумыссса?!
Визг резанул по ушам, превратился в змеиное шипение. Уот втянул голову в плечи, съежился, скривился, как от оскомины. Когда он с опаской покосился в сторону двери, я проследил за взглядом адьярая.
В дверях приплясывало чудовище.

4
Рассказ Айталын Куо, Красоты Неописуемой, младшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о ее похищении другим дураком

— Ай, внучка! Счастья твоя привалила!
— Счастье?
— Большой удача! Гора-удача!
— Удача? Где?!
— Тут удача! Старая Сортол — удача! Быть муж твоя!
— Муж?!
— Старая муж! Грозная муж! Хи-и-итрая муж!
— Какой из тебя муж? Тебе в могилу пора!
— Не пора в могила! Не пора! Детишка строгать пора!
— Я тебе настрогаю, дурак! Всю стружку сниму!
Лыбится, сволочь лопоухая. Хорошо хоть, не лезет. Морда гадкая, блестит. Коса в локоть, седая мочалка. Нос сломан, ноздри наружу. Усишки жидкие, каждый волос на счету. Лоб на колено похож. А морщин, морщин-то! Да лучше бы я за Эсеха замуж пошла! Адьярай — сопляк, я бы им помыкала, как хотела. Этим помыкнешь, как же! И руки связал, грозный муж.
— Ха, в могила! Ха-аха, в могила! Сортол три жёнка в могила свел! Три толстый жёнка, три бойкий жёнка! Четвертый жена хотеть! Ты, внучка — ничейный внучка. Рыдай-пропадай? Зачем? Быть Сортол жёнка! Боотур спи-храпи, Сортол женись! Ха-аха-а!
— Похихикай мне! Удавлю!
— Дави, внучка! Шибче дави! Сортол любить, если баба давить!
— Оно и видно! Боотур драный!
— Боотур! Бохсоголлой-боотур! Сын Ардяман-Дярдяман, редкозубая шаман! Вот как звать моя! Кто вскарябать земная простор? Кто громоздить восемь штука горный хребет? Ардяман-Дярдяман, моя отец любимая!
— Отец?
— Отец!
— А ты сам чем славен? Заячьим сердцем?
— У Сортол лыжа — девять пар! У Сортол олешки — гурьба бегут! У Сортол чум — ого-го! Кто тундра летит из края в край? Сортол! Кто быстрей снеговей-буран? Сортол! Кто глаз всем отводи? Кто язык болтай, ухо обманывай? Сортол! Кто тебя красть, внучка? По башка исподтишка стучи, в нарта кидай? Я кидай, ты радовайся. Старая муж! Грозная муж! Муж уйти, жена в чум сиди! Муж вернись, жена спрашивай: «Здорово ли ты ходи?» Муж отвечай: «Очень здорово, однако!» Жена желай: «Ходи мирно, не затевай ссора с людьми!» Муж отвечай: «Зачем моя ссора? Моя хитрый, моя объезжать на кривая!» Жена радовайся, люби умный муж. Девка рожай, парень рожай...
Чум у него, значит. Ого-го у него, значит. Три жерди, шкурами крыты. На пол веток набросал, с пихты. Пахнет. Вонючкой Сортолом пахнет. Мокрой шкурой пахнет. Пихтовой смолой пахнет. Дымом пахнет, глаза дерет. Котелок на огне кипит. Из котелка пахнет. Вку-усно! Есть хочу, а просить не стану. Ни за что не стану! Пусть варится, потерплю.
— Кровь олешки бери! Молоко бери! Жирный жир бери!
— Замолчи!
— Нежный белый жир олешки! Вари-вари!
— Чтоб тебя разорвало!
— Нюхай, радовайся! Слюна теки-теки, капай...
Подметил, гад. Увидел, что я голодная. Мама рассказывала, что тунгусы молчаливы. Болтовни не любят, считают ее позором. Ну, не знаю. То ли мама ошибалась, то ли мне достался позорный тунгус-выродок.
— Вари с корешок! Душистик-корешок! Корми любимец-жена!
— Да я лучше с голоду сдохну!
— Зачем дохни? Дохлый жена — плохой жена! Кушай надо, много кушай! Толстый жена, славный! Люби Сортол, день-ночь мясо кушай!
— Да я лучше...
— Лучше! Люби лучше! Хоти, не хоти, люби могучая Сортол...
— Руки развяжи, могучий!
— Ха-аха! Первый раз люби, второй раз кушай. Третий раз рука развязай!
— Как я тебе без рук кушать буду?
— Люби без рука! Другой место есть. Потом Сортол кормить, без рука кушай. Рука развязай, в стойбище жена увози! Детишка строгай, радость получай! Гость в чум приходи, жена гость сразу не корми! Подарок сначала жди. Есть подарок — корми, нет подарок — гони прочь...
— В стойбище? А сейчас мы где?
— Времянка! Сортол умный, времянка держать. В стойбище у Сортол богатая чум, просторная! Лосиный ровдуга крыт, тиски-тыскикрыт! Хозяйка сиди почетный место, слева от вход! Молодой хозяйка, внучка-хозяйка...
А ведь полезет, скотина. Он полезет, а Нюргун спит. На снегу спит, не добудишься! Замерзнет насмерть. Ну скажите на милость, кто этого соню-засоню спасать должен? По всему выходит, что я одна, больше некому.
— Ладно, грозный муж. Уговорил. Буду кушать.
— О, хунат! Дялдалэн хунат!
— Буду любить. Детишек строгать буду.
— О, радость! Сказать: этыркэнми!
— Утыркин мой!
— Язык-колода! Жена говорить муж: этыркэнми!
— Этыркенми!
— Язык-золото! Еще говорить!
— Этыркенми!
Говорю, говорю, приговариваю. Он лыбится, в ладоши плещет. Вот же утырок! Все, хватит. Наговорились. Приползла, куда надо, ноги подобрала. Пора любить грозного мужа, старого мужа.
— Н-на!
Ногами — в котелок! Вот тебе молоко олешки! Кровь олешки! Жир олешки! Все, что кипит, в поганую морду! Кушать надо! Много кушать! Толстый муж, славный!
— Аю!!! Энуке! Аю-аю-ю!..
Вопит, сын шамана. Лицо трет, зажмурился. А я, Айталын-боотур, гроза тунгусов, со спины на живот, с живота на коленки, и из чума опрометью — арт-татай! Кэр-буу! Руки связаны, так мы же не на руках бегаем?
А вослед мне Сортол блажит:
— О-о, татат! Ох, что за напасть?!
И за волосы меня — хвать! Напасть напастью, а подхватился же, старикашка... Я с ног на коленки, а с коленок на живот. С живота набок, и он еще сверху навалился. Мелкий, а тяжелый!
— Дурак! Дурак!
— Бить жена! Учить жена!
— Пусти!!!
— Сортол смертный бой жена учить!
Снег валит. Земля дрожит. Сортол кричит. Вот-вот ударит. Лежу ничком, плачу. Горько-горько плачу. Не добежала я, да. Некому Нюргуна спасать.
Замерзнет брат.

5
Пошевеливайся или женись!

— Брат умер, а тебе лишь бы кумыс хлестать?!
Тварь двигалась быстрей голодного горностая, подобравшегося к белой куропатке, и так же суетливо — молниеносными рывками, словно размазываясь между мгновениями. Ни уследить, ни разглядеть, пока острые зубы не прокусят тебе затылок. Лишь мелькал дымный хвост, в ярости охаживая дверной косяк, да тускло блестели когти-ножи, выписывая в воздухе мерцающие полукружья. Угрожали, отвлекали, морочили. Юрюн-боотур в моем сердце заворочался, проснулся, гаркнул во всю глотку: опасность!
— Бурдюк дырявый! Пьянь бессовестная!
— И ничего не пьянь, — прогудел Уот. Я ждал, что он раньше меня превратится в доспешного боотура и ринется в бой, но могучий Уот Усутаакы под градом обвинений превращался в кого угодно, только не в боотура. — И ничего не бурдюк. Мы по делу пьем. Эсеха поминаем, вот.
Голос хозяина дома — алатан-улатан! — звучал виновато. На беснующееся в дверях существо Уот старался не глядеть.
— И как? — вопрос брызгал злым ехидством, хлестал наотмашь, жёг без пощады. — Напоминались? Завили горе веревочкой?!
Чудовище наконец замерло, и я сумел его разглядеть, хоть и мельком. Глазищи выпучены, горят углями. Узкое лицо — морда? — туго обтянуто серой бугристой кожей. Нос — клюв? — железная пешня: такой рыбаки зимой лед долбят. Шея длиннющая, вертлявая. На шее — ожерелье из человеческих позвонков. Мосластые лапы — руки?! — с когтями на пальцах... Чудо-юдо дернулось, в глазах у меня опять зарябило. Или это от кумыса? Кажется, тварь была одета. Кафтан? Платье? Рубаха до колен? Под рубахой — мешковатые шаровары? Поди разбери, если оно мельтешит...
— Еще нет. Только начали...
— Валил бы ты отсюда, а?!
Уот набычился, посмурнел:
— Не хочу я валить. Не буду я валить.
— Не хочешь? Не будешь?
— Не свалю, вот. Сама вали.
— Пленники кормлены?
— Ну, не кормлены...
— Скотина поена?
— Ну, не поена... Так она ж скотина!
— В подвалах разгром?
— Ну, разгром... В первый раз, что ли?
— Кто все это счастье разгребать должен?
— Ну, ты... А кто? Я, что ли?
— Ты, что ли! Ты!!! Хватит кумыс жрать!
— Нет, не хватит! — Уот возвысил голос. — Дьэ-буо!
— А я сказала, хватит! Все вылакаешь, что на свадьбы останется?
— Свадьбы? На свадьбы кумыс нужен, да.
— Вот же голова! Вот же кладезь мудрости!
— Море кумыса!
— Так иди, займись делом! А меня с женихом оставь!
— Зачем?
— Затем! Нашел, о чем спрашивать! Бесстыжее мурло!
— Ну, я того... — Уот подмигнул мне. Веки его единственного глаза хлопнули так, что попадись между ними птица куртуйах, погибла бы злой смертью. — И вы тут того, а? Ну, этого... Не скучайте, кэр-буу! Хыы-хык, гыы-гык! Давай, сильный, бейся! До последней капли!
Свадьбы? Не свадьба, а свадьбы? Жених? Кто у нас жених, если не Уот? О чем это оно?.. он?.. Она?!
— Вон! — завизжала тварь. — Вон!!!
Хихикая басом, Уот вывалился в коридор, затопал прочь. Дом от его шагов больше не трясся. Когда шаги затихли в отдалении, чудовище еще какое-то время прислушивалось, а потом одним неуловимым рывком обернулось ко мне:
— Ушел. Давай, шевелись...
Я и моргнуть не успел, как тварь оказалась рядом. Мелькнули перед лицом блестящие когти...

Опасность! Враг!
В глаза целит! Когтищами!
Плохой. Плохая. Плохое.
Очень плохое! Убью!
Колотушкой — хрясть! Не хрясть.
Мимо.
Быстрое. Очень быстрое.
Бум! В стену.
Тресь! В пол.
А ну, стой на месте!
Не стоит. Бежит. Пропало.
Совсем пропало.
Где?
Нет врага.
Усыхаю.

— Сдурел, боотур?
Тварь опасливо выглядывала из-за двери. Не мельтешила, не бросалась, не целила когтями в глаза — и на том спасибо. Если б хотела, выцарапала бы! — запоздало дошло до меня. С ее-то быстротой? С ее дерганиной?! Ни отпрянуть, ни отмахнуться. Выходит, не хотела?
— Ты на всех кидаешься? — поинтересовалась тварь. — Ты больной?
— Это я кидаюсь?! Это ты!
— Я?!
— Ты! На меня!..
Налетел? Налетела? Налетело? Я умолк, не рискуя закончить мысль. И так понятно, о чем речь.
— Ясно, — чудовище смерило меня оценивающим взглядом.
— Что тебе ясно?
— Все мне ясно. Остаточные явления.
— Чего явления?
— Драки с моим драгоценным братцем. Ты недоусох, вот и бодаешься. Ничего, это пройдет...
— Уот — твой брат?!
— А ты ждал, что он меня тебе представит? Ножкой шаркнет? Родословную зачитает?! Придется самой: Куо Чамчай, сестра этого балбеса. Твоя невеста, между прочим.
— Так ты удаганка? Девка-визгунья? — я припомнил давний рассказ Уота. — Погоди! Моя — кто?! А ну, повтори!
— Еще раз услышу про визгунью, — Уотова сестра нахмурилась. Пальцы ее резко сжались на косяке двери. Скрипнули когти, оставляя в дереве глубокие борозды, — оторву, что не жалко. Тебе чего не жалко, боотур? Для любимой невесты?
— Это кто тебе такое сказал? Про невесту?
— Это я сказала! — вспылила Чамчай. Хлестнула по полу хвостом: — Уоту сказала, понял? Не скажи я, что пойду за тебя замуж, он бы тебя в кашу истолок! В труху смолол! А так он семейный, родственный. Сестриных женихов любит, ценит, не убивает. Уж я-то знаю, у меня этих женихов было — хоть на зиму квась! К вам, боотурам, подход нужен, иначе гиблое дело...
— Ты что же, спасала меня?
— Ой, умница! Голова-котел! Ну прямо Уот, одно соображение!
— А зачем ты меня спасала? Кто я тебе?
— Кто? Никто.
— Арт-татай! Ты что, правда замуж за меня хочешь?!
При виде невесты я едва опять не забоотурился.
— Ой, бедолага, — Чамчай улыбнулась с такой грустью, что у меня аж в носу защипало. Лицо ее на краткий миг стало почти человеческим. — Милый ты мой мальчик! Как же тебе не повезло в жизни! Что думаешь, то и говоришь. А чего не говоришь, то и без слов видно. Ладно, молчи, не позорься. Давай лучше, пошевеливайся — или оставайся и женись.
— Пошевеливайся?
— Ты уезжать вообще собираешься? Или тебе у нас медом намазано?!
— Уезжать?
Чамчай тяжко вздохнула — точь-в-точь дядя Сарын, когда ему не удавалось с первого раза объяснить мне простую вещь. Простую для дяди Сарына, разумеется. Обычно он не отступал, твердил, талдычил, заходил с боков, и в итоге до меня доходило.
Вот и Чамчай не отступила:
— Уезжать. На коне. Верхом. Ты верхом ездишь?
— Я же боотур! Конечно, езжу.
— Вот я и вижу, что боотур. Короче, пока Уот в подземельях, садись на своего коня и скачи во весь опор. Все, разговор окончен.
— Разговор-то окончен, только я не могу.
— Это еще почему? Здоровье не позволяет?
— Я слово дал.
— Какое слово? Кому?
— Уоту, брату твоему. Поклялся, что не убегу.
— Слово, значит? И что, будешь держать?
— Буду.
— Прям-таки будешь? Двумя руками?!
— Да хоть зубами! Сказал, буду, значит, буду.
— Ну ты и честный...
В слове «честный» я отчетливо услышал: «дурак». И знаете что? Хотите, верьте, хотите, нет, а Чамчай произнесла это с уважением. Вот тогда-то я окончательно уверился: передо мной женщина. Адьярайша, страшилище, но женщина. Только женщины умеют так, чтоб и «честный», и «дурак», и с уважением! Айталын, правда, еще не умеет. У нее если «дурак», значит, дурак, и ни капли уважения! С другой стороны, Чамчай постарше будет. Небось, повзрослеет Айталын, поживет с такими братьями, как мы с Нюргуном — тоже научится.
— Больных надо жалеть, — буркнула Чамчай. — Больных надо лечить. Даже если они и не желают лечиться... Я тебя отпускаю, честный. Освобождаю от слова. Так Уоту и скажу: я тебя отпустила. Ты ни о чем не просил, слово не нарушал. Я сама тебе велела: пошел вон! Могу повторить: пошел вон! Слышишь меня? Уезжай!
— Ага, я уеду, а Уот тебе как наподдаст!
— Уот? Мне? Думаешь, ты первый женишок, которого я выгнала? Бэкийэ Суорун — раз! Мэчюйэр Эртюк — два! Кырбыйа-боотур, Чабыргай-хан, Эсюктэй Суодуйа — три, четыре, пять! Этот, как его... Ытык Кыйбырдан — шесть! Да я только и делаю, что вас отсюда гоню! Уот вам шеи мылит, а я гоню, спасаю! Осточертело уже замуж за вас ходить! Ненави-и-и-ижу!
Я едва успел зажать уши, видя, как она набирает в грудь воздух. И все равно прорвалось даже сквозь заслон — ржавым ножом по железу. А еще обижается, когда ее Девкой-Визгуньей дразнят! Ф-фух, чуть опять не расширился...
Обождав, пока смолкнет эхо, я с большой осторожностью убрал ладони.
— Не уеду. Хоть насмерть меня завизжи, не уеду.
— Вон, — еле слышно прошептала Чамчай. — Убирайся...
— Я не тебе слово давал. Извини, я остаюсь.
Острые плечи Чамчай поникли. Длиннющие руки обвисли плетями, когти царапнули по полу. С визгом из Уотовой сестры будто вышел весь воздух, а на новый вдох сил не осталось. Я побагровел от стыда. Вроде, все правильно сказал, стыдиться нечего, а на сердце камень. Она, понимаешь, ради меня старалась, спасала, невестой назвалась, а я уперся, скотина неблагодарная, и не спасаюсь. Совсем как Зайчик на цепи — звон, лязг, а толку чуть.
Беда одна не ходит. Мой злополучный живот громко напомнил о себе, и я чуть слюной не захлебнулся.
— Слушай, Чамчай, у вас еда в доме найдется?
— Голодный, что ли?
— Как волк! Как целая стая!
Чамчай шмыгнула носом-пешней. Отвернулась:
— Найдется. Айда на кухню...
Она пошла впереди, помахивая дымным хвостом: указывала дорогу. Я двинулся следом. Хотя дорогу я и так знал: дома-то типовые.

ПЕСНЯ ВТОРАЯ

Кру́тится вихрем ее подол,
Хвост ее клубится, как дым,
Как угли, сверкают во лбу у ней
Красные выпученные глаза
В ресницах, шильев железных острей...
Хоть бедовая грязнуха она,
Хоть страшная потаскуха она,
Но, спору нет — хороша!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Есть надо молча

— Еще копченый муксун есть, — острый коготь Чамчай указал на обшарпанную, криво висевшую дверь, что вела в кладовку. — Возьми, обжора.
Я что? Я пошел и взял. Вернулся за стол и продолжил есть. Прислонившись к дверному косяку, Чамчай смотрела, как я ем. Ну, не знаю. Юрюн жующий да Юрюн глотающий — то еще зрелище! Правда, мама тоже любила смотреть, как ее мальчик кушает. Чамчай очень старалась хранить неподвижность, но для нее это было пыткой. Интересно, она и во сне крутится-вертится? Хозяйничала Уотова сестра отменно: на кухне прибралась — я и не заметил, когда. Стол накрыла так быстро, что я ее чуть не пришиб. Юрюн-слабак понимал: хозяйка хлопочет, добра гостю хочет. А Юрюн-боотур ничего понимать не желал. Тварь! Когти! Мелькает? Угрожает. Плохая, кэр-буу! Как дам!..
Вот и дал без лишних разговоров.
Только скорость Чамчай и спасла. Увернулась, вылетела из кухни. Дождалась снаружи, пока я усохну. Высказала мне, что думает о боотурах, ушибленных на всю их расширенную голову. Айыы, адьяраи — все мы одним бревном деланы! Я кивал и размышлял о том, что жизнь рядом с Уотом кого хочешь превратит в визжащую молнию. Уот вам не Юрюн, от него увернуться — много прыти надо.
Я бы, например, не увернулся.
Покончив с боотурами, Чамчай принялась командовать. Вон миски стоят. Мясо там возьми. Лепешки — тут. На верхней полке. Черствые? Кто вопил, что кишки отходную поют? Размочишь, не облезешь! Чем размочить? Вода в берестяном ведре, у окна. Чистая вода, ключевая. Сама набирала. Молоко? Нет молока. Сливок тоже нет. Кого здесь доить, пленников? Кумыс? Обойдешься! Воду пей, здоровее будешь...
Стол пятнали застарелые потеки жира и крови. Хорошо, если только звериной. Миски в пыли: похоже, из них ели редко. Мясо полусырое, с явственным душком. Но разве это могло остановить голодного, голодного, очень голодного боотура? Хвала небесам, вода оказалась и вправду свежей. Заливая еду водичкой, я схарчил все, что дали, и глазом не моргнул. Видя мои страдания — хочу еще, а попросить боюсь! — Чамчай сжалилась, указала на кладовку с рыбой.
— Мы с твоей сестрой подруги.
Я едва не подавился:
— С Умсур?!
— А что тебя смущает? Ровесницы, учились вместе...
— Учились?
— Учились. Не всем же быть идиотами?
— Когда? Где? Чему?
— Давно. В прошлой жизни. Сейчас видимся редко.
Ну да, обе ведь — удаганки. Небось, колдовству и учились. Нет, все равно верится с трудом. Красавица Умсур и это страшилище?! С другой стороны, я с Уотом кумыс пил? Пил. За конями вместе ездили? Ездили. Чем мы лучше наших сестер?
— Одно дело делаем. Ось... — Чамчай запнулась, подбирая нужное слово. — Ось миров бережем. Умсур — сверху, я — снизу.
Вот откуда она про Нюргуна узнала! Плен, столб, Алып-Чарай...
— Так почему ты не у столба? Почему не бережешь?
— Не моя смена, — огрызнулась Чамчай.
Про смену я не понял, а переспросить не рискнул.
— Хочешь знать, какого рожна я с тобой связалась? Не ври, вижу, что хочешь. Ради Умсур, понял! Не хочу, чтобы у подруги брат погиб. Эсеха не спасла, так хоть тебя, дуралея...
Плачет? Адьярайша — плачет? Женщина! Женщина плачет. Брат у нее погиб. А я — балбес. Полено бесчувственное. Тесать меня, строгать, стружку снимать.
— Мне жаль. Ну, насчет Эсеха...
— Молчи лучше! Жаль ему...
— Нет, правда, жаль.
Вру? Не вру? Не знаю, как Эсеха, а Чамчай мне точно жаль.
— Моя вина, — удаганка отвернулась. — Не удержала...
Так вот о чем пел дедушка Сэркен!

— ...порожденный в воинственный век,
Боотур подземной страны
Сквозь прожженный бубен сестры своей
Пролетел
И рухнул в водоворот,
В кипящую глубину...

— Ты прожгла свой бубен?
— Он лопнул. Ритм сбился, и Эсех... Откуда ты знаешь?!
— Дедушка Сэркен напел. Я тогда не знал, про кого он поет. Но если у тебя лопнул бубен, значит, ты не виноватая! Это все бубен...
И, желая отвлечь Чамчай от дурных мыслей, я не нашел ничего лучшего, как спросить:
— А где дедушка Сэркен?
— Уехал.
— Почему?
— Шумно, говорит, у вас стало. Творческий человек любит тишину. Вдохновение удрало, поехал искать. Я ему: оставайтесь! Вон вы какой бледный! Трясетесь, кашляете, пот со лба — ручьями. Куда вам в дорогу? Нет, уехал. Упрямый, хуже тебя! Просил, кстати, передать: он доволен. Получилось у него.
— Чем доволен?
— Мне не доложился! — озлилась Чамчай. — Доволен, и баста.
Что у дедушки получилось? Воспевание моей гибели? Так я вроде бы не погиб... А может, я потому и не погиб?! Потому что у дедушки получилось? Спел дедушка про двухголового орла — орел и появился. Отвлек Уота, дал мне передышку... Дедушка, выходит, ты все-таки вмешался? Облик обликом, а меня ты спас? Нарушил собственный закон? Тебе плохо из-за меня? Может, ты и про Чамчай пел, как она Уота остановила, только я уже не слышал. И кого мне теперь благодарить? Дедушку? Баранчая? Чамчай? Всем я обязан, перед всеми в долгу...
— ...Уот его остаться звал. Свадьбы, мол, гульба...
— Накаркал, старый пень!
Само вырвалось. Ну да, вот такая моя признательность.
— Ты о чем?
— Напророчил мне дедушка. Мол, женюсь скоро.
— О! Провидец!
— Я решил — на Жаворонке женюсь. Обрадовался...
Чамчай хмыкнула:
— Уруй-уруй! Раз ты удирать отказываешься, значит, верно Сэркен предсказал. С Сарыновой дочкой не выйдет, извини. На нее мой братец глаз положил. У него глаз один, зато дурной. А я и правда в девках засиделась. Спасаю вас, спасаю, пора и о личной жизни подумать. А что? Честный муж — жене подарок...
— Издеваешься?
— И в мыслях не держала. Будет у нас не жизнь, а песня. В песнях как? Боотур красавицу спас и на ней женился. А у нас с тобой все шиворот-навыворот: красавица боотура спасла и за него вышла. Оригинальный сюжетный ход!
Надо же, сама над собой шутит — красавица, мол! Мне вспомнилась Куо-Куо, кузнецова дочка. Шутить бедняжка не умела, но в одном они были схожи с Чамчай. Обе нас, беспомощных боотуров, от Уота заслоняли: Чамчай — здесь, Куо-Куо — в Кузне. Понять бы, кто тут сильные, кто слабые?
— Гыр-гыр-гыр! Дьэ-буо!
Яростный рев сотряс дом.

2
Праздник Кюна Дьирибинэ

— Ы-ырррр! Убью!
Это не Уот! Зайчик?!
— Кэр-буу!
А это уже Уот.
— Кестюбэть!
А это уже я.
Зайчик вырвался на свободу? Сцепился с Уотом?! Уот его убьет! Чамчай едва успела шарахнуться в сторону от Юрюна-боотура. Зайчик, держись! Я иду. Бегу. Лечу!
Спасу!
Это сейчас я с ужасом представляю, чем дело кончилось бы, окажись я прав. Разнять Уота и Кюна? Какой там! Доспешный боотур растаскивает двух других сцепившихся боотуров? Нет, не видел. Полагаю, никто не видел. Женщина — да. Боотур? Нет, нет, тысячу раз нет! Но тогда я об этом не думал. Я вообще не думал: бежал, мчался, спешил, как мог. Стремглав неслись мимо стены подземелья. Пятна светящегося лишайника сливались в сплошную мерцающую полосу. Вылетев из-за поворота, я врезался в Уота и чуть не сбил адьярая с ног.
Чуть не сбил — этим, право, стоило гордиться.
— Юрюн? Молодец, кэр-буу!
— Где? Кого?!
— Давай, помогай!
Уот — большой, но без оружия — стоял возле жернова, загораживавшего вход в Кюнову темницу. Жернов был на месте. Уот — снаружи, Зайчик, судя по грозным воплям — внутри. Никто ни с кем не дрался, никто никого не убивал. Я начал усыхать...
— Гыррр! Н-на! Убью!
Грохот, лязг, рев, шипение неслись из-за жернова. С кем там Зайчик схватился? Он же прикованный! На цепи сидит!
— Берись, зятёк! Взяли!
Мы с Уотом налегли на жернов и откатили его в один момент. Уот подхватил обломок гранита, сунул под край, и бок о бок мы вломились в темницу.
— А-а, буйа-буйа-буйакам!
Нет, это не Уот. Это Зайчик. Буйный Зайчик в боевом доспехе. Пляшет, поет, брызжет слюнями. В последний момент я успел заметить, как в углу пещеры — вернее, в узкой дыре, прокопанной чьими-то умелыми когтями — мелькнул хвост. Немаленький такой хвост! Мелькнул и исчез.
— Уот! Видал?
— Что? Кого?!
— Дьэ-буо! Победил! Прогнал! Кэр-буу!
Зайчик ликовал. Гремел цепями, лупил себя кулаками в грудь. Поворачивался к дыре спиной, наклонялся, показывал врагу задницу. Что с боотура возьмешь? Сегодня у Кюна Дьирибинэ случился праздник — тот праздник, о котором сын дяди Сарына мечтал всю жизнь. Спорил с отцом, вызвал Уота на бой, был бит, угодил в подземелье, а праздник — вот потеха! — нашел парня там, где никто не ждал.
— Хвост. Вон там.
— Ну, хвост...
— У тебя дрянь всякая шастает! На Зайчика напала...
— Приходи! Еще приходи! Убью!
— Да замолчи ты! — не выдержал я. — Хватит орать!
— Убью! — драл глотку Зайчик. — Порву! Сильный!
— Да сильный, сильный! Только пленный...
— Я сильный, буо-буо! Победил!
— Мой шурин сильный, — поддержал Уот. — Прогнал, победил! Буо-буо!
— Я сильный, да! Победил!
— В цепях, а победил! Молодец!
Разинув рот, я смотрел, как они обнимаются. Плечо Зайчика пятнала кровь. Ага, вот еще: на цепях, на правом кулаке — гордый победой Кюн Дьирибинэ не спешил его разжимать. Кровь на разодранном плече — красная, привычная, Кюнова кровь. Рана неглубокая, заживет как на боотуре. На кулаке и цепях кровь была темная, похожая на расплавленную смолу. Дорожка из черных глянцевых капель вела к дыре, где исчез памятный хвост. Надо понимать, эта пакость прорыла ход в темницу и напала на Зайчика. Успела цапнуть, но сын дяди Сарына отбился. Досталось твари, больше не сунется.
Или сунется?
— Эй, Уот! Надо бы расковать парня.
— Зачем? — изумился адьярай.
В проеме возникла Чамчай, молча оглядела нашу троицу и сгинула, пожав острыми плечами. Никто никого не убивает — и ладушки. С остальным сами разбирайтесь.
— А вдруг эта тварь вернется?
— Вернется! — Зайчик возликовал. — Убью!
Уот хлопнул его по спине:
— Пускай возвращается! Мой шурин ее убьет.
— Убью, да!
— А вдруг не убьет? — предположил я. — Вдруг она его прикончит?
— Мой шурин сильный! Справится!
— Сильный, да!
— А если все-таки...
— Ну, похороню с честью. А тварь поймаю, убью!
— Убью, да! Дьэ-буо!
Бесполезно. Эта парочка нашла друг друга.
— Давай хоть дыру завалим, а? Чтоб опять не вылезла.
— Завалить? Можно!
Уот вприпрыжку выскочил наружу и вскоре возвратился, со скрежетом волоча за собой огромную каменюку. Хорошо хоть, не ту, что жернов подпирала! Я наладился помогать, но дорогу нам заступил Зайчик. Разведя руки, насколько позволяли цепи, он загородил путь к дыре:
— Гыр! Гыр-гыр! Нет!
— Зайчик, дай пройти!
— Не дам! Буо-буо!
— Не мешай, пожалуйста. Уйди с дороги.
— Гыррр! Убью!
Рычит, плюется, цепями гремит! И что с ним делать?
— Зайчик, мы хотим завалить дыру. Понимаешь?
— Моя, кэр-буу! Моя!
— Мой шурин! Если хочет, пускай.
Уот откатил камень к стене, развернулся и потопал к выходу. Пришлось мне, ругаясь на чем свет стоит, спешить за адьяраем. Еще закроет меня тут вместе с Зайчиком — с него станется! Ныряя в проем, я обернулся. Зайчик, весь в цепях, как невеста в ожерельях, присел на корточки над дырой. Рыбак над прорубью: ловись, рыбка! Ловись, большая, большая, очень большая! Он радостно скалился, облизывал заострившиеся зубы. Предвкушал: дождусь, вылезет, и тут я ее! Его! Кого? Не важно! Кто вылезет, того и пришибу!
Кюн был в доспехе, при оружии — полный боотур. Заговоренные цепи на нем обвисли, не спеша затянуться. Сейчас Зайчик, пожалуй, сумел бы дотянуться до меча, рубануть наотмашь по цепи... Нет, он даже не пытался. Цепь? Ерунда! Наконец-то парню никто не запрещал сражаться в свое удовольствие. «Моя!» — кричал он, и это значило: «Моя добыча!» Одержав первую в жизни победу, Зайчик жаждал повторения.
Вот она, жизнь настоящего боотура! Доведись Кюну Дьирибинэ внезапно оказаться дома, в тепле и безопасности, рядом с матерью, а главное, рядом со строгим бдительным отцом — парень сбежал бы сюда, в подземелья Уота Усутаакы.
— Поберегись!
Я едва успел выскочить. Уот вышиб камень-клин, и жернов с рокотом прокатился по желобу, надежно перекрыв вход в темницу. Адьярай в задумчивости поскреб когтем ржавую щетину на подбородке и с видимым усилием чуть-чуть усох.
— Ты хороший, — похвалил меня Уот. — Умный. Просто глупый. Как его расковать? Раскую — он драться полезет. Он полезет, я его убью. Этого хочешь?
— Не хочу.
— Правильно не хочешь. Зачем шурина убивать? Посидит на цепи, станет тихий. Тогда выпущу, за стол посажу. Рядом с собой! Кумыс пить станем, радоваться. Хорошо?
Вспомнились Уотовы пленники: отупевшие, безучастные ко всему. Тихие.
— Да уж, лучше некуда!
— Верно понял! Молодец.
Умный я, умный, просто глупый. Скоро Зайчик превратится в бессловесного тупицу, Уот женится на Жаворонке, подземная тварь-людоедка пророет новый ход, а я, Юрюн Уолан, голова котлом...
Тварь! Жаворонок!
— Ты куда?! — ударил в спину крик Уота.
Но изгиб каменной кишки уже скрыл меня от адьярая.

3
Будь честной, только дверь запри

— Живой! Живой! Живой...
Налетела, обняла, прижалась щекой. Я и не заметил, как усох — мчался-то я сюда боотуром, чтоб быстрее. Вот ведь! Налети на меня Чамчай, полезь обниматься — я бы сходу по башке засветил! А с Жаворонком — все наоборот.
— Уходи! Сейчас же!
Что это с ней? То на шею бросается, то прочь гонит?!
— Убирайся!
— Почему?
— Чтоб духу твоего здесь не было!
— Да почему же?!
— Мало тебе Уот дал? Хочешь, чтобы прибил? Уходи!
— Никуда я не уйду! — я вспомнил, зачем прибежал. Эти женщины кого хочешь с ума сведут! — Для Уота я теперь гость. Дорогой гость! Он меня и пальцем не тронет...
— Пальцем не тронет, а колотушкой? Копьем? Увидит, что мы обнимаемся, в узел завяжет! Гость, в горле кость...
— Так ты ж сама!
— Что сама?
— Обниматься лезешь!
— Я сама? Это ты сам! Вломился, налетел...
— Я?
— Ты!
Спорить я не стал. Жива-здорова, кричит, ругается — уже хорошо. Просто замечательно! Вместо пустых препирательств я принялся бродить по пещере: изучал пол, топал сапогом, стены пинал. Стоят, не шатаются, звук от пинков глухой — пустот, вроде, нет. Пол всюду каменный, не то что в Кюновой темнице. Землю тварь прокопала, а тут не проберется, нет...
— Что ты делаешь?
— Любуюсь. Славно тебя Уот обустроил...
И ведь почти не вру, главное! Уши, правда, дымятся, так в сумраке не видно. Не рассказывать же ей про Кюна с его приключениями? Мало девчонку Уот напугал, пока похищал, так еще я со страшилками! Начну рассказывать — опять съежится, в угол забьется...
— Обустроил! Не твое дело!
— С тобой все в порядке?
— В порядке... Не в порядке! Уходи!
— Что не в порядке? Что?!
— А сам как думаешь?!
— Сюда кто-нибудь совался?
Она смотрела на меня, как на безмозглого червяка. Наверное, я так и выглядел. Обычное дело. Привык уже.
— Ты!
— Что — я?
— Ты совался! Суешься! Уходи! Ну пожалуйста...
— А еще? Кроме меня? Никого не было?
Я упрямый. От меня криками не отделаешься. Жаворонок это наконец уразумела. Смирилась, что без ответа я не уйду.
— Уот заходил. Еду принес.
— Только Уот?
— Сестра его приходила.
— Чамчай?!
— Да, Чамчай! Твоя невеста!
Невесту я пропустил мимо ушей. Свистнуло — хуже боевой стрелы.
— И всё?
— Всё! Доволен? Убирайся к своей Чамчай!
— Дура! — не выдержал я. — При чем тут Чамчай?! Я за тебя беспокоюсь!
— А что за меня беспокоиться? У меня все хорошо, скоро замуж выйду...
Она всхлипнула, отвернулась. И тут же предостерегающе выставила руку, ладонью ко мне:
— Стой, где стоишь! И не надо меня утешать...
Я переминался с ноги на ногу, терзался сомнениями. Запереть Жаворонка снаружи? А вдруг тварь изловчится, откроет? Изнутри? Точно, изнутри!
— Жди здесь! Я быстро...
Дверь я за собой все-таки запер на засов. И бревном привалил, на всякий случай. Пробежался по Уотовым закромам, отыскал в грудах хлама подходящие железки — и назад.
— Ты что это задумал?
Похоже, у Жаворонка возникли скверные подозрения.
— Задвижку тебе поставлю. Будешь закрываться, поняла?
— От кого? — она обидно захохотала. — От Уота?
Я не ответил: занят был. Гнул-выгибал железяки, пытаясь придать им форму петель для засова. Выходило коряво, коряво, очень коряво. Ну да, я ведь не кузнец. И инструмента у меня нет. Сюда бы мастера Кытая! Ладно, и так сойдет. Красота нам ни к чему, главное, чтоб держало...
— Уоту твоя задвижка — тьфу! Только разозлится!
— Тьфу, да. А ты услышишь, что он идет, и открой заранее, чтоб не снес.
— Это не от Уота? От кого?
— Мало ли? Бродят тут всякие...
— Какие — всякие?
Я сделал вид, что не слышу.
Некоторое время Жаворонок молча наблюдала за моими ремесленными потугами. Когда я уже решил, что она успокоилась, дочь дяди Сарына вдруг произнесла, словно продолжая давнишний, прерванный на полуслове разговор — ровно, тускло:
— Ты прямо как папа.
Я уронил петлю. Она громко звякнула о камень пола.
— Папа? Чей папа?
— Наш с Зайчиком. Он нас тоже всю жизнь запирал. Того нельзя, сего нельзя... Папа — наш самый большой засов. Это он тебя прислал?
— Нет. Я сам...
— Врешь.
— Ну, вру. Он прислал, он. Да я бы и так поехал, без него.
— Ты знал, что он меня Уоту обещал?! До моего рождения?
— Ну, знал...
Да, я честный. И умный, просто глупый. Прав Уот. Айталын права, Чамчай... Все кругом правы, а мне выгребать. Опять брякнул, не подумавши.
— Ты! — Жаворонок задохнулась. — Знал?!
Я постарался занять руки работой. Жаль, голову занять не получалось. Еще бы в уши затычки вставить...
— Знал и молчал?! Ты — как он! Хуже! Вы заодно!
— Я слово дал.
— Кому?
— Твоему отцу. Пообещал никому не говорить.
— Папа тоже слово дал! Уоту! Жену ему пообещал! Меня! Я еще не родилась, а он уже разобещался! Мне Чамчай всё рассказала! Всё!!!
— Ну, обещал. Сглупил, — и в страшном сне я не мог представить, что однажды мне придется защищать дядю Сарына перед его же дочкой. — Позже набрался ума, передумал. Обычное дело.
— Передумал? Слово дал и передумал?!
— Не кричи, Уота накличешь.
— Уот к нам за обещанным явился! Грабить? Похищать? Нет, свое брать!
— Уот на вызов явился, — я зашипел сквозь зубы: оцарапался краем железки. — Меньше бы твой Зайчик глотку драл, больше бы толку было...
— Из-за папы! Всё из-за папы!
— Нехорошо родного отца так полоскать. Стыдно.
— Кто Кюна в походы не пускал? Кто сражаться запрещал? Вот Кюн и взбеленился...
Я пораскинул мозгами, ища, что бы возразить. Возразить было нечего.
— Уот Кюна в честном бою победил! Меня по-честному забрал! Да если б я знала, сама бы пошла! Побежала! Уот честный, а вы! Обманщики!
Я закончил гнуть петли и начал их прилаживать: одну — к двери, другую — к косяку. Гвоздями я в кладовых тоже разжился. Дырки в петлях имелись, а молотка я не нашел. Пришлось забивать гвозди кулаком.
— Жалкие обманщики! Да адьяраи в сто раз лучше вас! Хотите, чтобы я такой же стала, как вы? Вот вам! Вот! Не буду, не хочу...
Сага, вспомнил я. Семейная. Подлей любого сказания.
— А какой ты будешь?
— Честной! Выйду за Уота! Выйду!
— Да выходи на здоровье...
— Доброй волей, понял?! А ты женись на своей Чамчай!
С женщиной спорить — легче Уота прибить. Вторая петля встала на место. Я подергал — держится.
— Думаешь, я не слышала? Я все слышала! Как папа с мамой сговаривались отдать меня за тебя! А тебя убедить на небо вернуться! Знаешь, зачем? Чтоб ты меня на небеса увез! Чтобы Уот до меня не добрался! Врушки несчастные!
Я вставил в петли засов. Вынул, вставил, вынул.
Порядок.
— Хочешь быть честной? — спросил я. — Будь. Разве я против? Только дверь запри, ладно? А станет кто ломиться, кричи. Громко кричи, громче, чем сейчас.
И вышел.

4
Я берусь за язык

— Мотылек!
У коновязи никого не было.
— Мотылек!!!
Идолица на вершине столба мерзко хихикала. Скалила острые зубки, корчила рожи. Темно-лиловый вечер спустился на черную скалу, солнце, железное солнце Нижнего мира, скрылось из виду, но медь, из которой отлили истукана, горела злым огнем. Я хотел сшибить гадину на землю, растоптать в прах, но вместо того, чтобы сорвать злость на безвинной идолице, сел и заплакал.
Презирайте меня, стыдите, забудьте навсегда, что жил на свете злосчастный Юрюн Уолан, но я, взрослый человек-мужчина, боотур и жених, будь прокляты все свадьбы Трехмирья сверху донизу, сидел на сырой земле и рыдал, как дитя. Исчезновение коня послужило той самой горстью сосновой хвои, что ломает спину груженому волу. Все я потерял, все у меня забрали. Невесту, брата невесты, доброе имя, честь, свободу, а теперь еще и Мотылька. Забыл, забыл о коне, бросил, оставил без еды и воды, на произвол судьбы. Плюйте мне в лицо! Пинайте ногами! Мотылек бы, небось, про меня не забыл! Только что он мог сделать? Ворваться в дом? Накинуться на грозного Уота Усутаакы? Умчать своего хозяина за семь небес отсюда? Ну да, умчишь тут, если хозяин отбивается руками-ногами, блажит: «Слово дал! Слово!» Все меня, спасителя-вызволителя, спасать обязаны: Чамчай, Баранчай, Мотылек...
— Эмэгэт, — сказала идолица.
— Что Эмэгэт?
— Не что, а кто. Зовут меня так: Дьэс Эмэгэт.
— Юрюн. Юрюн Уолан.
— Очень приятно. Чего ревешь? Жениться боишься?
— Коня у меня свели, — пожаловался я.
— Беда, — согласилась идолица. — Хороший конь дорогого стоит. Кричать «Воры!» или погодить? Он у тебя перекованный, конь-то?
— Ага. Мастер Кытай ковал.
— Ничего себе! Сам Кытай Бахсы?!
— Сам! Своими руками!
— Молотом, — поправила идолица.
— Ты хоть понимаешь, что это значит: перекованный? Нарочно для боотура?!
— Да уж не дурней тебя! Значит, перекованный, и свели. Конёк, надо полагать, смирный, с каждым доброй волей пойдет...
— Смирный? Да его кто чужой только тронь...
Идолица заржала громче лошади. Пальцем она крутила у виска, насмехаясь. Я и сам уже утер слезы, успокоился, начал соображать. Чтобы свести Мотылька без боя, нужен... Нет, без боя Мотылек не пойдет. Чтобы свести Мотылька с боем, нужен... Нет, Уоту мой конь ни к чему. Чамчай — тоже. Где это видано, чтобы невеста у жениха коней воровала?! Конокрад-боотур? Нельзя сказать, чтобы такая уж невидаль. Мюльдюн, случалось, пригонял в наш небесный улус целые табуны. И Уот не почуял? Не выскочил на двор: «Буо-буо! Убью!»? Боотуры красть умеют, а красться не умеют. Значит, вломился конокрад-боотур, пока Уот меня душил-плющил, вышиб дух из Мотылька, поволок силой...
— Хватит, — в голосе идолицы я услышал что-то, похожее на сочувствие. — Брось сушить голову, да расширится она и лопнет! У вас в доме конюшня есть? Там, где ты живешь?
— Ну, есть. Это у простых людей кони зимой и летом на воле пасутся...
Я говорил чистую правду. Низкорослые мохнатые лошадки, не чета боотурским скакунам, в лютые морозы шли мелким резвым шагом, согреваясь на ходу, а пропитание добывали тебенёвкой, выкапывая копытами траву из-под снега. Подшерстка у них было едва ли не больше, чем шерсти, да и жира они летом нагуливали — пятую часть от собственного веса.
— К весне тощают — страсть! Ребра да кожа. У нас дома типовые, с конюшней, мы своих коней бережем. А что?
— Дорогу найдешь или показать?
— Куда?
— В конюшню. Иди, жених, шевели ногами. А я подремлю маленько...
— Зачем в конюшню? Мне ваши кони не нужны. Мне Мотылек...
Догадка ахнула меня по затылку чище Уотова кулака:
— Так Мотылек в конюшне? Кто его туда отвел?!
— Я отвела, — зевнула идолица. — Вы там деретесь, женитесь, без чувств валяетесь, а бедному животному страдать? Я — страж коновязи, или кто?! Отвела, и корму задала, и воды в поилку налила... Иди, говорю! Начнешь благодарить, меня стошнит.
— Мотылек!
В конюшне я без малейшего стеснения кинулся своему коню на шею. Мотылек фыркал, косил влажным глазом, хрупал сеном. Сено выглядело непривычно, вроде кучи сушеного лишайника, но Мотыльку оно явно пришлось по вкусу. Грива расчесана, круп лоснится — загляденье! Я дал зарок отблагодарить идолицу, только не знал, чем. Надраить ее до блеска? Гирлянду из цветов сплести? Подежурить за нее часок-другой? Ладно, потом выясню. Главное, Мотылек...
В соседнем стойле чавкнуло, хрюкнуло.
— Арт-татай!
Вечно я сую нос, куда не просят. Вот, заорал, Мотылька испугал. Если конь не смущается таким соседством, мне-то с чего крик поднимать?
Рядом с Мотыльком, отделен от коня чахлой перегородкой, стоял Уотов арангас. Сейчас в нем было, пожалуй, поровну от дощатого помоста и восьминогой твари, верхом на которой Уот Усутаакы добывал скакового змея для покойника-Эсеха. Две несущих балки, шесть щупалец, густо покрытых слизью, жерди и доски; в слюнявой пасти сверкают кривые клыки, похожие на зазубренные щепки. Мой вопль ни в малейшей степени не нарушил спокойствия арангаса. Сунув морду в решетчатые ясли, арангас приканчивал гору лежалой требухи. Кишки он всасывал с громким хлюпающим звуком, нутряной жир брал губами, а куски багровой печенки долго облизывал раздвоенным языком, прежде чем ухватить передними зубами, подбросить и поймать на лету, запрокинув голову. Густая кровь сочилась сквозь прутья яслей, капала арангасу под ноги. Время от времени живой помост ложился в натекшую лужу и ворочался, стараясь измазаться как следует. Когда он поднимался, крови на полу не оставалось — кажется, она всасывалась в кожу арангаса, или чем там он был покрыт.
Воняло из яслей гадостно. Поначалу я этого не заметил, счастлив встречей с Мотыльком. Перевести коня в стойло подальше? Похлопав Мотылька по холке, я обратил внимание, с каким живым интересом мой конь следит за трапезой арангаса, словно мечтая урвать и себе кусок требухи пожирнее — и решил оставить все, как есть. Я куда ни влезу, только хуже делаю. Лучше уж ничего не трогать.
Или потрогать?!
Увлечен выбором лакомых кусков требухи, арангас так усердно шарил в яслях языком, что сам себя обманул. В погоне за чуточку подгнившей почкой — надеюсь, не человеческой? — играя с ней, как куница с беспомощным бельчонком, живой помост умудрился трижды обмотать язык вокруг железного прута яслей. Сейчас он — арангас, а не прут или язык — мотал уродливой башкой, стараясь освободиться, и болезненно кряхтел при каждом рывке. Морда арангаса выражала сложные раздумья. Дернуть посильнее? Жаль языка, вдруг оторвется! Пытаться ослабить витки? Размотать язык обратно? Кровь, натекшая с еды, добросовестно приклеила язык к металлу, да еще, по-моему, язык с перепугу одеревенел, виток за витком намертво вцепившись в прут. Ждать спасения от хозяина? Когда еще Уот зайдет в конюшню...
— Стой смирно! Я сейчас...
Арангас угрожающе захрипел. Стоять смирно он не желал. Мои добрые намерения вызывали у него одно-единственное желание: оттяпать непрошенному спасителю руку по локоть, а лучше по плечо. Ну да, я такой мастер спасать, что от меня держись подальше.
— Дурак! — прикрикнул я на него. — Кэр-буу!
Нет, погодите. Дурак — это я. В смысле, крикнул я. Вспомнилась Айталын, вот и крикнул. А кэр-буу — это кто? Кажется, тоже я. Во всяком случае, возглас донесся из моей груди. То есть, с груди. То есть... Я раздернул ворот рубахи, сунул руку за пазуху и нащупал свистульку. Олененок Кэй-Тугут только этого и ждал:
— Кэр-буу!
Я стянул шнурок через голову, поднес свистульку к губам:
— Кэр-буу!
Ага, и так кэр-буу, и так кэр-буу. Свисти, не свисти.
— Уот, ты, что ли?
Олененок молчал.
— Уот, я кому говорю?!
Кому бы я ни говорил, мне никто не отвечал. Я еще разок дунул олененку в губы, услышал знакомое «кэр-буу», выскочившее из-под хвоста, и уверился, что Уот здесь ни при чем. Зато арангас, кажется, присмирел. Ну да, свистулька-то из чьей плоти выточена? Вот, держу в руке, хозяин-владыка, вреда не причиняю. На шее сколько лет таскал, а? Почти родные...
— Укусишь, — предупредил я, — зубы вышибу. Зачем помосту зубы, а?
И полез возиться с языком. Арангас не препятствовал: кряхтел, охал, терпел. Даже когда я отклеивал гадский язычище от прута, он лишь страдальчески вздыхал. Уж не знаю, что подействовало — свистулька или угроза — но справились мы быстро.
Хоть кого-то спас, да. А что? Обычное дело.

5
Будь проклята моя честность!

В ночи, густой и беспросветной, под щербатой, обкусанной с краю луной, привалившись спиной к коновязи, слушая монотонный храп, а может, песню идолицы, я сидел, тщетно стараясь унять тревогу, и грыз коготь.
Ну, коготь. А что?
Дурная привычка грызть ногти у меня с детства. Дурной привычкой грызть когти я обзавелся на днях, после того, как впервые отвалил жернов и зашел в темницу к Зайчику. Бурый глянцевый нарост, новое украшение моего мизинца, жил-поживал наилучшим образом. Он подрос, изогнулся, заострился. Грызть его было бесполезно. С когтем не справились бы и кузнечные клещи. Именно поэтому в обгрызании упрямого красавца крылось особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Время от времени я ковырялся когтем в зубах, извлекая волокнистые остатки мяса, поданного мне на ужин, и старался не думать о том, чье это мясо.
При желании коготь втягивался, скрываясь почти полностью, и молниеносно выпускался обратно. Ноготь безымянного пальца тоже затвердел и изогнулся, но не до конца. Его дальнейшая судьба была мне понятна. Остальные ногти остались без изменений. Не могу сказать, что меня это сильно беспокоило. Ногти? Когти? У Юрюна Уолана с лихвой хватало иных, более серьезных поводов для переживаний.
Вот, например, кто-то шастает в темноте. Прячется от лунного луча — мутно-желтого, как сердцевина протухшего яйца, с гнилой прозеленью. Вы еще помните, что я отлично вижу в темноте? Так вот, не вижу. Еле-еле, самую чуточку, если вглядываться во мрак до рези под веками. Должно быть, ночи Нижнего мира особенные, непроглядные. А может, мои глаза изменились, просто с когтем это заметно, а с глазами — нет. Знаете, почему? Потому что глаза смотрят на коготь, а коготь не может посмотреть на глаза.
— Эй! — вполголоса воскликнул я. — Ты кто?
Кто бы это ни был, он старался держаться сбоку от меня, затрудняя и без того слабый обзор. Нет, я не боялся, что это тварь, пробравшаяся к Зайчику, и что она нападет на меня. Исходи от ночного гостя угроза, и Юрюн-боотур уже заковался бы в броню, взмахнул колотушкой — убью! — и ринулся бы в бой. Я слышал хрипловатое сопение — ко мне принюхивались. Слышал невнятное бормотанье — ворчание зверя или бубнеж разумного существа, не разобрать. Ловил запах — не слишком приятный, но, к счастью, слабый. И помнил, что если Зайчик в цепях справился с тварью-людоедкой, то свободный Юрюн Уолан уж точно справится с кем угодно, если это не Уот Устуаакы, Огненный Изверг, мой любимый зять.
— Эй! Иди сюда!
Сторожевой пес? У адьяраев, надо полагать, и собаки не такие, как у всех. Если это пес, почему он не остановил меня, когда я только приехал? Не поднял шум? С другой стороны, будь я собакой Уота, я бы всех в дом пускал и никого не выпускал. Вернее, я бы всех пускал, а Уот никого бы не выпускал.
— Эй! Ну иди же!
— Ага, — ответила темнота голосом Чамчай. — К тебе только подойди! Ты сразу поперек себя шире... Я тебе что, так нравлюсь?
За миг до того, как сестра Уота откликнулась на мое третье «эй!», движение во тьме изменилось. Если быть точным, сменилось одно на другое. Псина или тварь, кто бы там ни шастал, удрала при появлении Чамчай. Ну да, я бы тоже удрал, да от невесты куда сбежишь? Опять же, слово дал, что не побегу...
— Ты знал? — спросила Чамчай.
Она не приближалась: вертелась у крыльца, так что я ее, считай, и не видел. Вертелась — для Чамчай это значило едва ли не полнейшее спокойствие. И все равно мне трудно было оставаться усохшим. Чудеса! Когда я не знал, кто там лазит, я сидел спокойней мертвеца, а вечные подергивания Чамчай — это просто караул, держите меня вдесятером!
— Что знал?
— Что ты не справишься с Уотом?
— Ну, знал.
— И все равно приехал? К нам?
— Ну, приехал.
Кажется, я заговорил как Уот. Вот ведь сестра у него, всех в Уотов превращает!
— Зачем? Чтобы он тебя убил?
— Я думал, ты умная, — вздохнул я. — Кто же идет в поход за тем, чтобы его убили? У меня был план. Очень хитрый план. А может, не хитрый, и не план вовсе, а дурость несусветная. Сейчас я думаю, что это была дурость. А тогда думал, что план.
— Так зачем же ты приехал? — повторила она.
— Мне не оставили выбора.
— Объясни.
— Кто-то должен был приехать? Почему не я?!
Легкое постукивание достигло моих ушей. Сперва я не понял, что это за звук, но мосластые руки Чамчай вздрогнули, попали в полосу лунного луча, и я увидел: бубен. Удаганский бубен со звездчатой дырой посередине. Пальцы Уотовой сестры выбивали на ободе бубна прерывистый ритм, от которого у меня начинало сосать под ложечкой.
— Я слышала твою историю, — из голоса Чамчай исчезла грубоватая насмешка. — Историю мальчика, вступившегося за старшего брата. Ребенок против семьи и судьбы? Сказать по правде, я в нее никогда не верила, в эту историю. Да, ты вытащил Нюргуна из железной горы, поселился с ним в одном доме, свозил в Кузню... В это можно поверить. Это легко проверить. Мне не верилось, что мальчик, юноша, взрослый мужчина — такой, каким его описывали очевидцы или болтуны — существует на самом деле. Его придумали, полагала я. Вычистили, выгладили, навели блеск. А его, оказывается, вовсе не придумали...
— Кого его? — обиделся я. — Кого?!
А вы бы не обиделись, если о тебе говорят, как будто тебя здесь нет?
— Тебя, — с неожиданной теплотой ответила Чамчай. — Ты что, и правда меня так хочешь? Меня еще никто так сильно не хотел.
Тему разговора она меняла быстрей, чем дергалась во время приближения ко мне. Если тело мое оставалось усохшим, поскольку расстояние между нами не изменилось, то мой рассудок от ее дерганины точно забоотурился. Ничем другим я не в силах объяснить свое дальнейшее поведение.
— Я? Тебя? Хочу?!
— Да. Правда?
— Неправда! Я совсем тебя не хочу!
Уверен, вам известно, какой я честный. И что самое быстрое мое оружие — язык.
— Не ври, — Чамчай погрозила мне бубном. — Ты совершенно не умеешь врать. Ты меня хочешь, просто стесняешься говорить об этом вслух. Я старше, я понимаю твое смущение.
— Ничего я не стесняюсь!
— Тогда почему же ты становишься боотуром? Я подхожу к тебе, и ты сразу распускаешь хвост, начинаешь токовать: сильный, сильный, я очень сильный! У меня были мужчины до тебя, и все они поступали точно так же. Правда, никто из них не расширялся до доспешного состояния. Ты хочешь показать, что ты сильнее всех? Что хочешь меня больше всех? Утром ты чуть не пришиб меня колотушкой. Сперва я решила, что ты дурак или больной, но позже, когда мы познакомились поближе... Ты молод, да? Неопытен? Не знаешь, как привлечь женщину? Как показать себя в лучшем виде? Машешь оружием: я! самый-рассамый! После драки с моим могучим братцем такое поведение вполне объяснимо. Доживи Эсех до твоих лет, он, наверное, вел бы себя так же. Я права?
Судорожно подыскивая достойный ответ, я перебрал свой куцый опыт любовных связей. Те женщины, которые могли принять любовь боотура без гибельных последствий... Да, едва я понимал, к чему дело идет, едва чуял запах, особый женский запах — я расширялся: силач телом, дитя разумом. Да, ни разу я не надевал доспех, демонстрируя только телесную мощь. И быстро усыхал до приемлемых размеров, стоило женщине начать трогать меня, гладить, шептать ласковые слова. Раньше я не задумывался о том, как это происходит, считая все естественным, приговаривая спасительное: «А что? Обычное дело!». Теперь же...
— Если тебе невтерпеж, — Чамчай засмеялась, — нам не обязательно ждать свадьбы. Мы можем когда угодно, хоть сейчас...
— Стой!
— Я не верила, — смех Чамчай стал громче. К счастью, мой окрик удержал ее на месте. — И зря. Честный боотур? Стыдливый боотур? В честного я еще поверила бы, но в стыдливого?! Так мне стоять или бежать к тебе?
— Стоять, — вздохнул я. — Ты хорошая, Чамчай. Ты очень хорошая. Просто ты еще и очень страшная. Клыки, когти, хвост — полбеды. Ты двигаешься так, словно вот-вот нападешь на меня. Ты хотела знать, отчего я при виде тебя делаюсь доспешным боотуром? Я едва удерживаюсь, чтобы не размозжить тебе череп. Юрюн-боотур не хочет тебя, он хочет драться с тобой. Для Уота ты своя, сестра. Уот привык, любит тебя. Наверное, другие адьяраи тоже любили Куо Чамчай без желания...
— Без желания? Что ты несешь, болван?!
— Я имел в виду, без желания свернуть тебе шею. Я не адьярай, у меня не получается. Извини, я постараюсь привыкнуть...
— Он привыкнет! Нет, он привыкнет!
Тьма вскипела. Ожила, содрогнулась, забурлила. С опаской я следил, не приближается ли это бурление к несчастному Юрюну Уолану. Прибей я сестру Уота у него в доме — вряд ли это понравится адьяраю. Прибей его сестра меня в собственном доме — вряд ли это понравится мне. Надо научиться врать, дал я себе зарок. Ты красавица, Чамчай, ты писаная красавица! Я так хочу тебя, что боотурюсь, едва ты сделаешь шаг в мою сторону. А что оружием размахиваю, так это по молодости и глупости. Это пройдет, ты только сейчас ко мне не лезь, дай полюбоваться на тебя издали...
— Он постарается!
И вдруг все успокоилось. Я даже не предполагал, что Чамчай способна на такие смены настроения.
— Облик, — задумчиво произнесла удаганка. — Я всегда могу сменить облик. Птица эксэкю тебя вряд ли привлечет, но есть и другие личины. Давай попробуем?
— Давай, — согласился я.
Я плохо представлял, что мы сейчас будем пробовать. Во тьме случилось некое движение, и в луч света вышла ослепительная красавица. Сто мужчин из ста без промедления ринулись бы к ее ногам. К сожалению, я оказался сто первым.

А-а-а-а! Враг!!!
Лжет! Морочит! Заманивает!
Колодец! Где-то рядом!
Упаду! Пропаду!
Убью!

— Ты с ума сошел!
— Я... прости...
— Тебе что, вообще не нравятся женщины?
— Нравятся...
— Тебе Уота подавай, да?
— Не надо мне Уота...
— Ты меня чуть не прибил!
— Я решил, что ты паучиха.
— Кто?!
Плюнь я Чамчай в лицо, и то она обиделась бы меньше:
— Паучиха?! Ах ты дрянь, скотина неблагодарная...
— Я тебе сейчас все объясню!
Ожидая, что Чамчай вот-вот кинется выцарапывать мне глаза, я пустился в объяснения. Вспомнил колодец с едкой жижей, свои мучения, трёх паучих, явившихся Юрюну Уолану в облике его матери, сестры и невесты. Рассказ вышел сбивчивым, косноязычным, через пень-колоду но это было лучше, чем ничего. Мне лучше говорить правду; во всяком случае, легче.
— Облик, понимаешь? Личина! Я как тебя под личиной увидал, так сразу паучих и вспомнил. А там до боотура рукой подать. Не надо в облике, это еще хуже получается...
— Бедный ты, бедный...
— Ты что, жалеешь меня?
— А кого тут жалеть? Не меня же?! У меня все в порядке, это тебя, простака, жизнь жует да срыгивает. Так ты ко мне и за тыщу лет не привыкнешь...
— А мы, — осторожно поинтересовался я, — и вправду поженимся?
— А как ты Уоту объяснишь свой отказ?
— Уоту? Объяснить? Чем?!
— Словами!
— Значит, поженимся. Уоту я не смогу, если словами.
— Что ты грызешь все время? Ты с женщиной разговариваешь или ногти грызешь! Грызун нашелся!
— Очень громко, да?
— Очень!
— Когти я грызу, потому и громко. У меня уже второй растет. На мизинце, и вот, на безымянном...
— Боотурься чаще, десятый отрастет! Двадцатый! Хами мне чаще, рога вырастут!
— При чем тут боотурься? Раньше не росло...
— Ты где, а? Ты в Нижнем мире! Тут у всех растет...
— Когти?
— А ты о чем подумал? Нет, малыш, если в детстве не выросло, то и к старости не отрастет. Это я про мозги, понял? Я тебе уродина? Ничего, мы еще на тебя поглядим! На красавца!
— Чего ты на меня орешь? Ладно, не буду грызть когти. Довольна?!
— Нет. Ты действително не понимаешь, что с тобой происходит?
— Понимаю. Я в Нижнем мире, скоро женюсь на тебе...
— Я не про это. Я про когти...
Позже, когда случилось много событий, а кое-кто даже умер во цвете лет, мне еще разок объяснили всё то, о чем говорила Куо Чамчай в темной ночи под щербатой луной. Объяснили, как выразилась Уотова сестра, словами. Такими мудреными словами, что я и третьей части сказанного не понял. С Чамчай вышло понятней. Да вы и сами наверняка уже всё уразумели! Ну, Нижний мир. Родись здесь — станешь адьяраем. Поживи здесь маленько — станешь адьяраем. Как ни вертись, а станешь адьяраем, и баста. Когти, клыки, хвосты, горбы. Один глаз, три, целая гроздь... А что? Обычное дело. И чем чаще ты расширяешься, чем дольше живешь боотуром, тем быстрее изменения настигают тебя, прыгают на загривок, валят и рвут в клочья. Зайчик с цепью воюет, значит, день и ночь адьяраится. Я боотурюсь реже, у меня пока только когти растут.
— Жаворонок! Она тоже?!
— Тоже, — согласилась Чамчай. — Но она — не боотур, она вряд ли сильно изменится. И потом, чего ты за чужую жену переживаешьь? С ней Уоту спать, не тебе. Пусть Уот и дергается.
Кажется, она не простила мне обиды.
— Ты — бурдюк, женишок. Когда в тебя наливают, ты меняешь форму. Сарынова дочка — горшок. Она может треснуть, распасться на черепки, но формы не изменит. Хоть кумыса в нее налей, хоть воды.
— Паучихи...
— Ты опять? Нет, ты опять?!
— Я не про тебя! Жижа в колодце превращала меня в пищу. Нижний мир превращает меня в адьярая. Там было больно, здесь не больно — вот и вся разница. Скажи, а кроме тела, — я постучал себя по голове, — больше ничего не меняется? Думать я буду по-старому? Как раньше? Вот прямо сейчас я думаю, как раньше?!
Она не ответила.

ПЕСНЯ ТРЕТЬЯ

Наконец-то встретился я
С ненаглядной невестой моей!
То вытягиваясь в длину,
То расплющиваясь в ширину,
Как мила моя будущая жена!
Как мосластыми костями стройна!
Столько прелести вижу я в ней,
Что вот-вот разорвется печень моя....

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Кто съел мое мясо?

— А-а-а, кэр-буу! Убью!
Рев, грохот. Небеса с лязгом рушатся, мир катится в тартарары, корни бездн дребезжат. И дом трясется, не без того. Я подскочил на кровати и едва не забоотурился спросонья. Что, опять?! У Уота каждый день так?
— Кто, дьэ-буо?! Найду, гырр-аргыр!
Яростный рык несся с кухни. В дверях я едва не столкнулся с Чамчай. К счастью, обошлось: сестра Уота успела отскочить на безопасное расстояние раньше, чем Юрюн-боотур полез наружу. Или это я к ней понемногу привыкаю?
Как ни странно, разгром на кухне царил умеренный. Ну, миски по полу разбросаны. Ну, табурет в щепки. Ну, два табурета. Из кладовки рыбой воняет. Почему? Потому что дыра в двери. Из дыры лавка торчит. А так все цело. Остальное, что можно было сломать, Уот, видать, давным-давно уже разнес. Устояло самое крепкое, надежное: камелек, стол...
— Ты! — в меня уперлись сразу два когтистых пальца. Оба, кстати, указательные. — Ты мое мясо съел?! Отвечай, буо-буо!
Неужто я за ужином все запасы схарчил, хозяину ничего не оставил? Вот ведь влип!
— Какое мясо?
— Мое! Мое!!!
Я кивнул на полку, с которой брал еду по указанию Чамчай:
— Здесь лежало?
— Не здесь! Здесь! — Уот плюнул в дальний угол. — Съел, да?!
Он был большой, очень большой, разве что не в доспехе. И злой, злой, очень злой. Голодный, вот и злой. Набросится? Нет, вряд ли. Я — гость. Дорогой гость, без малого родич. Иначе с ходу пришиб бы, без объяснений.
Я поглядел туда, куда плюнул Уот. Еще одна дверца, вырванная — удачное сравнение! — с мясом, валялась на полу, расколота надвое. Полки, открывшиеся за ней, пустовали. Пол вокруг усеяли кровавые ошметки неприятного вида.
— Нет, это не я. Веришь?
Уот в задумчивости поскреб пятернями затылок:
— Ты честный. Зять. Верю!
— Спасибо.
— Кто? Кто, кэр-да-буу?!
И вдруг:
— Ты! Ты съела!
В кухню сунулась Чамчай — и немедля попала под подозрение. Я поспешил отодвинуться от удаганки, выдерживая безопасное расстояние. Обвинение брата Чамчай нисколько не смутило — видать, привыкла.
— Сдурел? — неласково поинтересовалась она. — Когда это я тебя объедала?
— Всегда, дьэ-буо!
— Когда — всегда? Вспоминай, бестолочь!
— И вспомню!
— И вспомни! Давай, я жду!
Уот наморщил лоб. Уот закусил губу. Уот пробурчал что-то невнятное. Чамчай ждала, подбоченясь, точила когти об кусок гранита, подобранный невесть где, и Уот усох:
— Не помню. Не ты, нет. А кто?
— Вот и выясняй, кто в доме безобразничает? Ты тут хозяин?
— Хозяин!
— Что хозяин с вором делает?
— Поймаю! Убью! Ворюга!
— Лови на здоровье, — Чамчай лишь рукой махнула. — А ты что скажешь, красавчик?
Я пожал плечами:
— Воры? Какой балбес к вам полезет?
— Ты, например.
— И то верно. Надо поискать: вдруг еще что пропало?
— Хорошо, пошли искать.
Мы оставили Уота на кухне — шарить по кладовкам в поисках воров, а скорее всего, съестного. Чамчай привела меня в комнату для гостей, обождала, пока я прижмусь к стене подальше от нее — и спросила:
— Это что?
Ну, щель в полу. Немаленькая такая. Из нее раньше крыса выглядывала. Ага, вот и крыса. Остаточки: хвост, лапа, клочья шерсти и бурое пятно.
— Воры, говоришь?
— Не воры, — признал я. — Вор бы крысу жрать не стал. Взял бы, что поценнее, мясо съел, если голодный — и ноги в руки.
— Мудрец! И кто это, по-твоему?
— Тебе виднее, что за пакость у вас водится, — огрызнулся я. — Ты же здесь живешь, не я! У себя дома я каждую собаку знаю! А у вас что? К Зайчику ход роют, ночью вокруг дома шастают...
— Ты про меня, что ли? Это я ночью шастаю?!
— Нет! Другая шастала! Другой! Другое! — с опозданием я понял, чем рискую. — Небось, эта тварь и мясо сожрала, и крысу. Знаешь, кто это?
— У нас тут много чего водится, — Чамчай нахмурилась, потемнев лицом. Угли, тлеющие в ее глазницах, вспыхнули ярче, хвост заметался из стороны в сторону. — Но чтобы в дом лазили? Ты ее видел?
— Только хвост. Когда она в дыру удирала... Жаворонок!
Похоже, скоро у меня в привычку войдет: чуть что — нестись в подвал к Жаворонку. Проверять: как она там? В отличие от Уота, Чамчай не стала орать мне вслед: «Ты куда?!» Понятливая, не чета братцу. Была бы еще посмазливей... Размышляя о внешности Чамчай, я забыл про засов, который сам же и поставил. У боотуров память короткая. С разгону я врезался в запертую дверь: треск, хруст, отчаянный взвизг железа.
Дверь распахнулась.
— Вон! Не тронь меня!

Твердое. Между глаз. Бац!
Звенит. В голове? В пещере?
Враг! Враг ударил!
Где?
Поймаю! Убью! Ворюга!
— Юрюн!
Враг по имени зовет. Подманивает.
Не враг.
Жаворонок?
Усыхаю.

— Ты цела? Цела?!
Я потер лоб. Под ногами валялась медная миска со смятым краем. Убедившись, что я усох, Жаворонок выбралась из угла. Сарынова дочка старательно отводила взгляд; делала вид, будто высматривает что-то во всех углах сразу.
— Извини. Я думала, это оно.
— Что — оно?! Кто — оно?!
— Шуршало, скреблось. За дверью, — Жаворонок объясняла кратко, деловито. Примерно так же думает боотур. — Шипело.
Она зябко передернула плечами:
— Страшно!
— Может, крысы?
— Нет, не крысы! Большое. Хорошо, что ты засов поставил!
Я поставил, я и снес. С наружной стороны двери обнаружились свежие царапины. Глубокие! Кем бы эта дрянь ни была, когти у нее изрядные.
— Ничего не бойся! — заявил я Жаворонку самым уверенным тоном, на какой был способен. — Дверь ей не по зубам. Засов я сейчас починю. Запрись и жди.
— Чего ждать?
— Пока мы эту тварь изловим!
— Мы?
— Мы с Уотом. Вдвоем мы ее быстро поймаем!
И я принялся чинить засов.

2
Охота пуще неволи

— Кэр-буу! Сожрала!
Уот уже не злился — устал, наверное. Просто удивлялся.
— Что сожрала?
— Тушу! Тушу сожрала! Тут лежала.
По дороге я успел заскочить в конюшню. И Мотылек, и Уотов арангас были невредимы, но беспокойны. Мотылек всхрапывал, стриг ушами. Иногда мой конь замирал, прислушиваясь, и вдруг вскидывался на дыбы, ржал с тревогой, гулко бил копытами в утоптанный земляной пол, присыпанный лишайниковой трухой. Арангас в соседнем стойле хрипел, шипел, щелкал зубами. Топал деревянными балками, щупальца метались из стороны в сторону, хватали все, на что натыкались, отпускали и принимались шарить дальше. Насилу я их успокоил; арангас даже пришлось ласково потрепать по морде. Живой помост лизнул мне руку спасенным вчера языком. Не иначе, тварь и здесь побывала. Хорошо, напасть не рискнула. Отбились бы Мотылек с арангасом от нее?
Нет, лучше не проверять!
Я отправился на поиски Уота. Адьярая я нашел в подземелье, неподалеку от темницы с безучастными пленниками. Из чулана, где хранилась сожранная туша, разило тухлятиной. На полу — уже привычные бурые пятна, дурнопахнущие ошметки, раздробленные огрызки костей.
— Дьэ-буо! Вот ведь! Чем пленников кормить?
— Слушай, Уот...
— Слушаю, да! Уши — во!
— Не пора ли с этой тварью покончить?
— Пора! Прикончу!
— Так давай ее искать!
— Искать? Кого?
А я уж было обрадовался. Ничего, я упрямый.
— Вора! Который твои запасы жрет.
— Зачем искать? Придет — убью.
— Вор сам не придет. Искать надо. Ловить.
— Искать? Скучно. Не хочу. Придет!
— А если не придет?
— Тогда уйдет. Все сожрал, да!
— И что тут хорошего?
— Больше жрать нечего. Уйдет, не вернется.
Как кого пришибить — это Уот всегда с радостью! А искать — скучно ему, видите ли! Вот же балбес одноглазый! Ладно, я знаю, чем его пронять.
— А если ворюга твою невесту сожрет?
— Невесту? Не сожрет!
— А вдруг?
— Шурин побил, прогнал! Невеста тоже побьет.
— Невеста слабая. Не побьет.
— Моя невеста сильная!
— Твоя невеста — человек-женщина. Ей с вором не справиться.
— Справится!
— Уот, кто здесь ее жених? Твоей невесты? Ты или я?
— Я! Я жених, буо-буо!
— Тогда почему я о ней беспокоюсь, а ты нет? Кэр-буу!
— Моя невеста, дьэ-буо! Я беспокоюсь!
— Так найди и прибей эту тварь, раз жених! А то доберется до твоей невесты...
— Доберется? До моей невесты?
На адьярайской роже отразилось сомнение. Уот задумался и усох. Когда усыхаешь, лучше думается. А когда думаешь, легче усыхаешь. По себе знаю.
— Молодец! — Уот наладился по-родственному хлопнуть меня по плечу, но я вовремя увернулся. — Хороший зять. Тюнгюр! Самый лучший! Невеста моя, а ты беспокоишься, да! Люблю. Невесту тоже люблю. Найду вора, убью! Вдруг до невесты доберется?
Уот с шумом втянул воздух, раздувая ноздри:
— Запах чую! Найду...
Оглушительно сопя, он с неожиданным проворством метнулся за угол. Ну да, помню. Дядя Сарын говорил: у Уота — чутье.
— Погоди! Я с тобой!
— Не ходи за ним, — предупредили из темноты. — Накличешь беду.
— Я же помочь хотел!
— Хотел — помогай. В доме шаром покати, скоро с голоду помрем. Айда за добычей...
Из сумрачных теней соткалась угловатая фигура Чамчай. Удаганка предусмотрительно оставалась на безопасном расстоянии.
— На охоту, что ли?
— Охота, женишок, пуще неволи. Охота тебя кормит, а в неволе тебя кормят. Выбирай!
— А как же тварь?
— Сказала же: не лезь! — в раздражении она хлестнула по стене хвостом. Когти голенастых ног скрежетнули по шершавому камню. — Пойдешь за ним — рассердится: «Я тут хозяин! Мой дом, я и порядок наведу!» Еще подеретесь без меня...
— Ну, тебе видней.
Я хотел поехать на Мотыльке, но Чамчай отсоветовала. Дебри, мол, глушь, угробишь коня... Про дебри я ей сразу поверил и отправился пешком — топал в десятке шагов позади удаганки. Вести так разговор было несподручно, поэтому мы большей частью молчали.
За черной скалой начинался горелый лес: кривые обугленные стволы с огрызками веток, серый пепел под ногами. При каждом шаге пепел взлетал едкими облачками, норовил запорошить глаза, забраться в нос. Я чихнул, и пепел шевельнулся удивительным образом. Что-то под ним двигалось, извивалось, шелестело, спешило убраться прочь.
Угроза? Добыча?
— Шагай, — подбодрила Чамчай.
Гарь закончилась, и мы оказались над обрывом, на вершине исковерканного склона. Местами он блестел, словно полированный: гладкий и даже на вид скользкий. Подо мной склон притворялся озером в ветреный день, шел рябью. Казалось, ветер взъерошил смоляную гладь, а она взяла и застыла, скованная лютым морозом. Из уступов и наплывов торчали ноздреватые шары буро-ржавого цвета — большие и маленькие.
Камень? Железо?
По левую руку громоздились острые, как клинки ножей, скалы. Тускло отблескивая, стена серо-стальных лезвий уходила ввысь, вгрызалась остриями в вихрящиеся хмурые небеса. Я глянул вправо — и охнул от потрясения. Из горной теснины с басовитым рокотом извергался огнепад. Со дна ущелья, куда рушился огонь, тяжелый и вязкий, вздымались и не спешили опасть столбы искрящегося пламени. По ущелью гуляли отсветы и блики. Смотреть было больно: охра, багрянец, лисья рыжина, расплавленное золото и белизна — пронзительная, ярящаяся.
Грозно. Мрачно. Красиво.
Очень красиво!
— Зеваешь? — возмутилась Чамчай. — Ворон ловишь?
Не имея возможности отвесить мне подзатыльник, она указала дорогу вниз: вали туда, мол. Далеко под нами кучерявился густой, серый с прозеленью мох. В нем проглядывали узловатые корни, а может, щупальца. Нет, не корни. Не щупальца. И не мох.
Внизу плотно смыкались друг с другом кроны деревьев.

3
Отступление

Наверное, вы удивляетесь, слушая мой рассказ о пребывании горемычного Юрюна Уолана в Нижнем мире; наверное и даже наверняка. На моем месте вы бы всякий раз поступали совершенно иначе! То есть поступали бы вы так же, но переживали бы по поводу каждого поступка гораздо больше. Жаворонок и Чамчай, Уот и Зайчик — они бы варились в вашем (моем!) сознании, как добыча в паучьем колодце, теряя шкуру за шкурой. Вы бы мучились и терзались, страдали и бились головой об стенку по поводу каждого чиха. Положим, терзался бы я, но вы внимали бы моим терзаниям и кивали: правда! правда жизни!!! Слушатели не любят страдать, но обожают следить за чужими страданиями. Это у них, как позже я выяснил, называется сопереживанием. О, как бы вы сопереживали Юрюну! Вы бы вымотали мне все три души, вынули все жилы из сердца и завязали их на девять узлов! Прошу прощения за то, что отнял у вас такую прекрасную возможность, обокрал слушателей, лишив тысячи ярчайших чувств. В свое оправдание могу лишь напомнить, что я — боотур. Мы, боотуры — люди действия. Наше дело — совершать поступки, а не обсасывать их. Займи работой ноги, руки и прочие деятельные части боотура, и чувства притупятся, а Кэтит Ютюгэн станет для боотура вполне приемлемым местом обитания. Дети приспосабливаются легче взрослых, а боотуры — те же дети, вечные дети. Так случилось и со мной. Я спасал Жаворонка, бегал туда-сюда, устанавливал засов, спорил с девушкой, не желающей спасения. Я возился с Зайчиком, мчался на крик Уота, искал вора, объяснялся с Чамчай, искал безопасное расстояние между нами; ловил тварь, ухаживал за Мотыльком... Но главное не это. Дома, на небесах, я еще ребенком ослушался папу с мамой, поведя свою судьбу в поводу. Дома, на земле, живя бок о бок с Нюргуном, я нес ответственность за него и Айталын. Я был опекуном, старшим, я командовал и принимал решения. Здесь, в Нижнем мире, командовали мной, решали за меня, опекали меня. Белый Владыка! — меня даже спасали. И Юрюн Уолан с радостью шел навстречу, брал то, что ему недодали, принимал новую судьбу: подчиняться, выполнять, быть тем, кто плывет по течению.
Еще раз прошу прощения за многословие. Мне сказали, что все это, о чем я говорил выше, у опытных рассказчиков называется отступлением. Если так, я больше не побеспокою вас излишними объяснениями. Отступление? Боотуру проще пасть в бою, чем отступить.

4
Тресь кулаком! Тресь кулаком!

Под деревьями царила влажная духота. Я взмок, как летом перед грозой. Кэр-буу! На Уотовой скале ветер насквозь продувает, на гребне склона зябко, а тут теплынь! В горах холоднее, чем в аласах, но не настолько же! Да и спустились мы всего-ничего: шесть полетов стрелы.
Это, небось, ущелье с жидким огнем виновато.
Лес был не лес, а чистое издевательство. Лиственница? сосна? березка?! Шиш тебе, Юрюн-боотур! У одних деревьев стволы гладкие, кроваво-красные, без коры, будто освежеванные туши. Листья глянцевые, блестят наконечниками копий. Чамчай велела: не трогай, ядовитые. Другие деревья — приземистые толстяки, в пять обхватов. Кора в морщинах, будто кожа старика. Веток тьма-тьмущая, крона — сплошной шатер. У третьих стволы прямые, чешуйчатые: змеюки-исполины вытянулись, одеревенели, и кто-то вбил их хвостами в землю шутки ради. Не знаю, как вам, а мне сразу вспомнился Уотов арангас. Не родичи ли? А ну как оживут? На верхушках древозмей вместо голов торчали пучки широченных резных листьев.
Нет, пожалуй, не оживут. Без головы разве жизнь?
Под ногами — ковер палой листвы. Пружинит, прогибается. Оставишь след, и в ямке проступает ржавая вода. Пахнет прелью, гнилью и еще цветущим лугом. Трава? Трава есть. Полно травы! Коряги замшелые, буреломы; грибы мне по колено, а местами и по пояс. Вокруг царил оглушительный гомон, хоть уши затыкай — писк, стрекот, шуршанье, свиристение. Показаться на глаза местная живность опасалась, за исключением жуков величиной с хорошего кэкэ-буку. Время от времени они с гудением носились туда-сюда, отблескивая зеленоватой медью.
Папоротник я признал не сразу. Признаешь тут, когда он в три моих роста вымахал! Под развесистым папоротником-боотуром Чамчай и остановилась.
— Под ноги смотри, — предупредила удаганка. — Я ловушек наставила.
— А охота когда? Охоту хочу!
— Ловушек не хочешь?
— Не хочу! Скучно!
— Уот, — вынесла Чамчай приговор, и я залился краской. — Вылитый Уот. А что два глаза, так это пройдет. Успокойся, скучно не будет. Тут знаешь какие лапочки бродят?
— Какие?
— Тебе понравится.
Словно в подтверждение, издалека долетел трубный рев. Добыча? Хищник? Если хищник — все равно добыча! Хищник даже лучше. Интересней!
Чамчай стала меньше. Нет, это я стал больше.
В первой ловушке-петле обнаружилась лапа. Только лапа, без хозяина. Волчья? Случается, волк сам себе лапу отгрызает, если в капкан попадет. И по виду волчья, когда б не размеры. Такая лапища лесному деду впору! Шерсть грязно-бурая, с седыми подпалинами.
Вторая ловушка пустовала.
В третью угодил я. Как ни глядел под ноги, а все равно попался. Мастерица Чамчай западни обустраивать! Может, она их еще и заколдовывает? Я хотел спросить удаганку об этом, но вовремя передумал. Выпутался из петли, насторожил ее заново и пошел дальше, стараясь идти след в след за Чамчай.
— Есть!
Диковинный лес здесь резко обрывался — как ножом отрезали. Дальше начиналась тундра. Настоящая, привычная, разве что ягель рос пышнее, березовый стланик был повыше, а от крупных ягод голубики в глазах рябило.
На краю внезапной тундры мучилось, не в силах убежать, лохматое чудище. Рыжая свалявшаяся шерсть топорщилась на темени мохнатой шапкой. Покатая спина, ноги-столбы, сзади хвост, спереди, между глаз... Тоже хвост? Хвостище?! Завидев нас, пленник воздел к небу передний хвост и затрубил с испугом и жалобой. Зверь удался крупный, такая туша должна была легко порвать жильную петлю, стянувшую чудищу левую заднюю ногу. Однако петля и не думала рваться. Точно, заговоренная!
— Детеныш, — сказала Чамчай. — Год от силы.
— Детеныш?!
Какое же оно тогда взрослое?!
— Что у него вместо носа?
— Хобот. Прибей его, и потащили. Хорошее мясо.
— Точно хорошее? Их едят?
— Свежуешь, — в голосе Чамчай я услышал издевку, — разделываешь, нарезаешь кусочками. Вымачиваешь в кислом молоке со щавелем. Раскладываешь по горшочкам, заправляешь травками-корешками, заливаешь сметаной. И в камелек, тушиться! Тушить надо долго, потом еще томить...
У меня забурчало в животе — куда там реву мохнатика! Я шагнул к детенышу. Зверь шарахнулся прочь, но петля не пустила. Чудище трубило, я бурчал голодным брюхом, и нам обоим никто не откликнулся. Жаль, что не откликнулся — добыли бы мяса на год вперед!
— Ну, ты скоро?

Большой, сильный!
Как Нюргун.
Кулаком по башке — тресь!
Как Нюргун!
Мясо упало. На колени упало.
Хрипит, дышит. Головой мотает.
Живое, кэр-буу!
Еще — тресь! И еще — тресь!
Под кулаком — хрусть!
Свалилось мясо набок. Дрожит боками.
Не дрожит.
Дышит? Не дышит.
Всё?
Всё.

Пока я валил зверя, Чамчай притащила волокушу из жердей и веток. Запасливая! И предусмотрительная: загодя неподалеку припрятала. Стараясь усыхать помедленней, я сгрузил тушу на волокушу, ухватился за держаки и потопал за удаганкой. Домой? Нет, не домой. Обратно в чащу.
— А ты кто такой, кэр-буу?!
Думаете, это я? Это Чамчай.
Знатная западня: добыча болталась в воздухе, вздернута распрямившейся веткой на высоту моего роста. Зверь отчаянно хрюкал и дергался, но высвободиться не мог. Кабан? Рог на носу, два рога на лбу, на конце морды — тупой клюв. Нет, не кабан. Точно вам говорю! По всему телу — роговые пластины, бляшки, шипы: чисто доспех! Костяной воротник вокруг шеи...
И что, помогло оно ему?
— Трицератопс? — с сомнением пробормотала Чамчай. — Видал таких?
— Нет. А ты?
— Только на картинках. Мелкий он какой-то...
Как по мне, зверь был покрупнее матерого кабана.
— Тоже детеныш? — предположил я.
— Откуда ж ты взялся? — Чамчай обращалась к зверю, и на миг я поверил, что тот ответит. Нет, хрюкнул, и все. — Маастрихт? Палеоцен? Не помню. Забыла. Ведь увлекалась когда-то... Время! Неужели так далеко зашло?
— Что зашло? Это чудище? Оно не здесь живет?
— Не здесь? Не сейчас, — Чамчай сжалилась, заговорила проще: — Ус-муос-сирэй древние. Очень древние. Вымерли давно. Не должно его здесь быть!
— Не здесь, — поправил я. — Сейчас! Сейчас не должно быть. Сама же сказала...
Поймав бешеный взгляд удаганки, я поспешил сменить тему:
— А их едят?
— Уот кого хочешь съест. Если что, супа наварим. В суп любая тварь сгодится...
Я вспомнил, как Кустур хотел отнести убитую мной ворону своей маме. Мол, если с мучицей, да с диким лучком, да с маслицем топленым — чуп-чуп, пальчики оближешь! Рогатая тварь на вид была гораздо аппетитней тощей вороны. А если с мучицей, да с диким лучком...
— Тебя сейчас не должно быть, — сказал я зверюге. — Ты вымерла!
И стал боотуром.

Суп! Суп! Суп!!!
Добыча! Вкусная!
Убью, сварю, съем!
Тресь кулаком! Тресь кулаком! Тресь!!!
Качается. Хрюкает. Хочет дохнуть?
Не хочет дохнуть!
Суп! Чуп-чуп!
Кэр-буу!
Копьем. В шею. Под воротник.
Хрюк!
Обвисла. Сдохла.

5
Горит, течет

У Чамчай вторая волокуша есть. Запасливая! Очень запасливая! Человек-женщина! Адьярай-женщина! Женщина. Нравится. Люблю? Тащу. Мохнатого тащу. Рогатого тащу. Я сильный, двоих тащу! Один тащу, кэр-буу! Домой, кушать. Уота кормить, хыы-хык! От пуза кормить, гыы-гык! Лес? Кончился. Камень под ногами. Черный, скользкий. Черный, шершавый. Черный, корявый. Помню, да. Шел тут. Слева огонь течет. Справа...
Прячется, буо-буо! За ржавым камнем прячется.
А я вижу! Всё вижу! От меня не спрячешься! Морду вижу. Зубы вижу. Глаз. Прячется, следит. Напасть хочет! Мясо украсть. Лапу вижу. На лапе — когти. Хвост вижу. Помню. Помню хвост! Плохой! Плохой! Очень плохой!
— Ворюга!
Мохнатое мясо за хобот — хвать! Я хвать, Юрюн-боотур!
— А-а-а, буйа-буйа-буйакам!
Швырнул. Летит! Мясо летит. Ворюге по башке — шмяк! Хыы-хык, гыы-гык! Упал, покатился. Вскочил. На две лапы. Человек-зверь? Человек-тварь? Человек-ящерица? Ворюга! Скачет. Прочь скачет. Быстро-быстро. Удирает!
— Буо-буо!
Не удерешь! У меня лук! Я тебя — в глаз!
В глаз!
Обернулся. Зря обернулся! В глаз, да. Как ворону.
Попал!
— Дьэ-буо!
Упал. Упал ворюга. Трепыхается. Ворона, хыы-хык! Не трепыхается. Сдох.
— Убил! Я убил! Ворюгу убил!
— Думаешь, он?
— Всех убью! Юрюн-боотур!
— Тот, что у нас шастал?
— А-а-а, дайа-дайа-дайакам! Тот! Ворюга!
— Откуда знаешь?
— Хвост! Хвост видел. Узнал.
— Ну, тогда молодец. Ловко ты его!
Ловко я его. Чамчай хорошая. Хорошая! Я его ловко. Очень хорошая!
— Я молодец! Меткий! Сильный!
— Жених!
— Жених, да! Самый сильный! Самый меткий!
— Самый лучший?
— Самый лучший, дьэ-буо! Юрюн-боотур! Люблю!
— Любишь? Правда, любишь?
— Я честный! Самый честный! Люблю, кэр-буу!
— Ну, сейчас проверим, какой ты честный...
Улыбается. Кому? Мне улыбается! Любит? Любит, да! Хвостом хлещет. Нет, не хлещет. Крутит. Хвостом крутит. Кружится. Играет. Заигрывает! Со мной заигрывает! Моё! Вьется, ластится. Хочет! Кого? Меня хочет! Человек-женщина. Адьярай-женщина. Невеста! Люблю! Хочу. Хочу. Очень хочу! Нюхать ее буду! Залазить на нее буду! Детей делать буду!
Хорошо, да!
Выгнула спину. Хвост задрала. Нюхаю. Хочу! Больше хочу! Больше! Спина одеревенела. Затылок окоченел. Так хочу! Вот, залез. Я залез. На нее залез. Нравится! Ворюгу бью в глаз. Чамчай не бью. Не в глаз, нет. Зачем в глаз? Извернулась. Сменила кэлин  на илин [57]  . Укусила за губу. Когтями дерет спину. Я сильный! Могучий! Мне не больно! Ни капельки! Кусай! Дери! Уруй! Уруй-айхал! Огонь. Жарко! В ущелье горит, течет. В Чамчай горит, течет. Во мне горит, течет. Я жених-боотур! Сильный! Очень сильный! Люблю! Еще люблю! Еще! Дергайся, невеста! Быстрей дергайся! Не боюсь! Люблю!
— Саай-саай!
На меня кричит. Понукает. Как скотину, гыы-гык!
— Сат! Сат!
На нее кричу. Подгоняю. Как кобылу, хыы-хык!
— Саай-саай!
— Сат! Сат!
— Саа-а-ай!..
— Са-а-а...
Жарко! Очень жарко.
Полыхнуло!
Визжит. Чамчай визжит! Радуется.
Ей нравится. Мне нравится.
Уруй!
Хорошо. Хорошо! Очень хорошо.
— Уру-у-у-уй!..

* * *

Боотуры плохо запоминают свои поступки. Голова, как в известном добром пожелании, расширяется, полет делается стремительным, а память — короткой. Но я отлично запомнил все, что случилось между мной и Чамчай. Иногда я думаю, что все-таки не запомнил, а намыслил позже, сочинил, вообразил и всем сердцем поверил в плод собственного возражения — по причинам, которые назвал бы безрадостными. Иначе почему, вспоминая нас, взмокших от страсти, я неизменно видел вместо себя Нюргуна, а вместо язвительной, опасной, мудрой Чамчай — полоумную бедняжку Куо-Куо, дочь кузнеца? Более того, стоило мне отвлечься, и окрестности Уотова жилища превращались в конюшню мастера Кытая — морочили, путали не только братьев-боотуров и их случайных любовниц, но и прошлое с настоящим; вернее, два разных прошлых. Время горит в звездах и людях. Оно горело и во мне, сплавляя обломки воедино.
Оно горит по сей день; я бы сказал, догорает.

6
Рассказ Нюргуна-боотура, прозванного Стремительным, второго сына Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о его битве с Уу-тойоном

Он лежал на снегу, на больничной койке, нет, у позорного столба, а еще в железной колыбели. У столба он стоял, а не лежал, но разве это имело значение?
Спишь, значит, лежишь.
Нюргун ненавидел сон. Он согласился бы отдать правую руку, лишь бы никогда больше не спать. Сон был плен. Сон был насилие. Сон скручивал Нюргуну запястья и лодыжки, валил навзничь, принуждал ничего не делать, только подчиняться. На снегу Нюргун подчинялся холоду, и кровь остывала в жилах. На больничной койке он подчинялся отраве, струящейся из прозрачных бурдючков, и кровь в жилах пропитывалась ядом, глушила мозг, замораживала чувства. У столба он подчинялся липкой слизи и крепкой стали, и сила мышц тщетно сопротивлялась беспощадной воле предметов. В железной колыбели Нюргун подчинялся страстному желанию родителей переделать его, пересотворить в искусственной утробе, создать заново, удобным и обычным, а если это невозможно, тогда столб, и навсегда.
Везде он был разного возраста. Младенец в колыбели, мужчина на снегу, юноша у столба; кто-то на больничной койке. Время, понимал Нюргун. Оно горит во мне. Я — звезда; всякий человек — звезда. Нет, лучше костер, про звезды я слишком мало знаю. В сердцевине костра жарче всего, рядом с костром тепло, мазни ладонью по языку огня, и станет горячо. Если ты звезда — хорошо, костер! — разумно ли требовать постоянства? Равномерности? Время горит во мне, здесь так, там — иначе, но все равно во мне, все равно горит. Поэтому я младенец, юноша, мужчина, кто-то еще. Чему удивляться? Оглянитесь! — здесь весна, а там лето, и зиме тоже нашлось место.
Так устроен мир. Что, не поняли?
Он терпеть не мог объясняться словами. В слова вмещалось мало смысла. Если слова — те же звезды, а смысл — время, то в словах оно выгорало слишком быстро, оставляя после себя золу и пепел. Действие, присутствие, молчание, поступок — они были гораздо содержательней. Жаль, не все понимали такую речь. Вот Юрюн понимал. Юрюн приходил, садился на краешек скального козырька — край больничной койки? — и рассказывал о жизни самое важное. «Кустур первый меч сковал. Умсур лягушку съела. Мотылек выучился ходить боком. Мне зимнюю шапку справили. Новую, с ушами...» Нюргун слушал слова, даже запоминал, но слышал иное. Свобода, говорил Юрюн. Семья, говорил Юрюн. Люблю, говорил Юрюн. Говорил жестом, позой, взглядом, самим своим приходом. Позже это качество Нюргун увидел в Айталын, когда маленькая упрямица вывалилась из пляшущего облака, сверкнула взглядом и заявила, что с места не сойдет, а останется здесь. С кем? С братом-освободителем и братом-освобожденным. Почему? Потому что иначе они пропадут.
...Айталын!
Столб содрогнулся. Опасно качнулась колыбель. Затряслась койка, да так, что в палату набежала тьма народа, обеспокоенного происходящим. Сугроб, в который превратился спящий боотур, успел покрыться на морозе твердой коркой, но сейчас по корке разлетелась сеть глубоких трещин.
Айталын!
Нюргун рванулся из цепкой хватки сна. Напрягая все силы, ведя бой на пределе возможностей, а вскоре и за пределом, он хотел и не мог проснуться. Едва Нюргун-боотур делался сильнее, сон-боотур тоже делался сильнее. Когда Нюргун надевал броню и брал оружие, сон тоже вооружался и укреплялся трехслойным доспехом. Когда же Нюргун перерастал шлем, щит и панцирь, набирая телесную мощь, способную разрушить мир, проклятый сон делал то же самое, удерживая соперника в несокрушимых объятиях.
Никто не пробился бы туда, где дрались Нюргун и сон. Все Нюргуны, сколько ни есть — из колыбели, с койки, от столба, из-под снега — против Уу-тойона, младшего брата смерти. Уу-тойон одолевал, в этом не было сомнений. Он бился подушкой и одеялом, дремой и грезой, и бессмысленностью сопротивления.
Защищать, вспомнил Нюргун. Я обещал защищать.
Сон попятился.
Не бойтесь. Я сказал им: не бойтесь.
Сон застонал.
Ты будешь защищать маму, велел Юрюн. Защищать Айталын. Понял? Я кивнул: понял. Я сказал: люблю. Сказал: буду защищать. Сказал: если что, зови.
Услышу. Приду.
Сон юлил, вертелся вьюном. Пытался вырваться из окружения. Вокруг могучего Уу-тойона смыкалось кольцо Нюргунов: тот, что обещал защищать, тот, что кивнул, тот, который признался в любви, тот, который произнес «не бойтесь». Последним в драку вмешался Нюргун с наковальни. «Ты сильный, — крикнул он далекому брату, надеясь, что Юрюн услышит, а сон испугается. — Ты сильнее меня. Хочу быть таким, как ты. Буду таким, как ты.»
И добавил: «Я потерплю.»
Если невовремя прервать боотурский сон, время отомстит. Ноги, подумал Нюргун. В прошлый раз я заплатил ногами. В этот раз... Когда звезде не хватает времени, чтобы гореть, сердце ее превращается в черную дыру. Ничего, ладно. Сказал же, что потерплю.
Сугроб встряхнулся лесным дедом, чью спячку нарушили.

7
Не жизнь, а праздник

— Ар-дьаалы! Уже вечер?!
Усох я только во дворе. Всю дорогу топал боотуром: по черному склону, через горелый лес, по скальной тропе, круто взбиравшейся к Уотову дому. Я не хотел усыхать. Я очень-очень не хотел усыхать. Мне нравилось быть сильным. И я находил повод за поводом, чтобы оставаться сильным — один другого убедительней. Как мохнатого наверх затащишь? А мохнатого с рогатым? А мохнатого с рогатым, и ворюгу впридачу? Взвалил я двуногую ящерицу на плечи, ухватил обе волокуши с добычей — и попер. Добрались, глядь, а кругом вечер! Поздней позднего: двор укутали тени, лиловое небо набирает густоту, из-за клыкастого хребта лезет щербатая луна.
Я-то был уверен — едва за полдень перевалило!
— Вечер, — Чамчай хмурилась, что-то подсчитывала на пальцах. — Хорошо хоть, сегодняшний. Могли и послезавтра вернуться...
На меня она не глядела. Я тоже смущался, но не удержался, переспросил:
— Послезавтра? Это как?
— Никак. Лишь бы не позавчера. Тебе хочется в позавчера?
— Нет!
Я вспомнил, что творилось позавчера, и вздохнул:
— Лучше послезавтра. На послезавтра мы хоть еды натаскали...
— Натаскал он! А разделывать Белый Владыка должен?
Сердится. За что? Сама же напросилась! Не пойму я этих женщин, хоть тресни! Я и себя-то, человека-мужчину, не всегда понимаю, а уж женщин и подавно! Вот скажите, отчего мне стыдно? Чего стыдиться, а? Уши горят-полыхают, и щеки за компанию. Хорошо, в темноте не больно-то разглядишь.
Вознамерившись исправить это досадное упущение, Чамчай метнулась в дом и вернулась с пылающим факелом. Я прикрыл глаза ладонью, щурясь от яркого света, и рассек бровь проклятым когтем.
— Убери! Мешает.
— Как ты добычу свежевать будешь? Наощупь?
— Я в темноте вижу.
Думаете, вру? Прошлой ночью моргал, таращился, а сейчас прозрел? Сказать по правде, я не знаю, что вам ответить. Наверное, ночь на ночь не приходится.
— А ты полон сюрпризов, женишок!
Насмехается? Вроде, нет. Спросить у нее, чего я полон? А-а, не хочу. И так слышу, что каких-то гадостей...
— Держи!
Чамчай протянула мне разделочный нож — Уотов, судя по размерам. Протянула рукоятью вперед, но это не помогло. Резко! Быстро! Слишком резко!..

Враг! Нож!
Нападает!
Плохой! Плохая!
Убью!..

Стыдно. Стыдно. Очень стыдно!
Природная стремительность в очередной раз спасла Чамчай. Отскочила, отбежала, и я со скрипом усох. А вдруг однажды не успеет?
— Наша песня хороша, — пробормотала удаганка. — Начинай сначала...
Она сделалась черней неба и надолго умолкла. Так мы и взялись за работу: молча, разойдясь шагов на пятнадцать, чтоб наверняка. Я свежевал и разделывал туши, начав с мохнатого детеныша. Куски отволакивал на ничейное место между нами и складывал на ветхий кусок ровдуги — его Чамчай принесла из дома. Когда я возвращался к туше, удаганка вслух считала до десяти, затем подходила, придирчиво осматривала куски, что-то подрезала — не ножом, когтями! — а то и перекусывала в узких местах, после чего уносила мясо в подземелье, на ледник.
Может, я и правда больной? Ведь только-только любились с ней! Так любились, что горы тряслись — от зависти! И вот опять кидаюсь... Это нож виноват. Если бы не нож, я бы не кинулся. Или кинулся, но за другим. И горы бы опять затряслись...
— А-а, дьэ-буо! Добытчики!
Надо мной воздвигся Уот. Подкрался он на удивление тихо, я и не заметил, и забоотуриться даже не подумал. Чудеса!
— Это Чамчай. Я тащил, и всех трудов.
— А кто зубастого пристрелил?
Надо же! Про ящерицу я забыл.
— Ну, я...
— Люблю! Обоих люблю! Семья, да.
— Ты, главное, можешь теперь за невесту не беспокоиться.
— За невесту? Беспокоиться? Зачем?
Наша песня хороша, вспомнил я слова Чамчай. Пришлось все объяснять Уоту заново: про невесту, про тварь-людоедку...
— Ворюга, — закончил я. — Убил!
— А-а-а, буйа-буйа-буйакам! — Уот пошел в пляс. — Бай-да! Бай-да! Зять! Люблю!
И произнес невероятное:
— Давай, помогу!
Втроем дело пошло веселей. Семья: брат, сестра, муж сестры... Не муж? Жених? После сегодняшнего — считай, муж! А что Чамчай хмурится, так это ничего. Она отходчивая. И это... Бойкая. Самая бойкая. Свежуя ворюгу, я сам не заметил, как вместо ножа поддел шкуру отросшим когтем. Удобно! Может, оно и неплохо — быть адьяраем? Коготь, кстати, заметно вырос. Второй, на безымянном пальце — тоже. На указательном третий наметился. Ну, когти, и что с того? Была у Юрюна Уолана одна семья, станет другая. Обычное дело. Уот на Жаворонке женится — сама ведь сказала, что за Уота пойдет? По доброй воле. Кто я такой, чтоб ее отговаривать? Я на Чамчай женюсь. Привыкну немного — и женюсь. Зайчик? А что — Зайчик? Посидит на цепи, Уот его и выпустит. Будет драться, с кем захочет, в свое удовольствие. На Зайчикову долю слабаки тоже найдутся. Охотиться станет, мохнатых в лоб бить...
Нюргун? Он, похоже, без меня отлично справляется. Эсеха запросто пришиб! Дядя Сарын говорил: «Ты — его ось, он — твой пленник. Ты не освободил его, ты его переприковал.» Вот, освободил. Нюргун большой, сильный. Вольная птица! И дом у него есть, крыша над головой. А я тут останусь, внизу. Папе с мамой весточку пошлю, на свадьбу приглашу. У нас с Чамчай дети пойдут. Чамчай умная, будет мне советы давать — не хуже дяди Сарына. Объяснит, что делать, куда идти, как поступать. А я буду слушать и слушаться. Не надо с Уотом драться, погибать не надо, спасать никого не надо...
Дядя Сарын. Тетя Сабия. Я обещал.
Не смог. Не спас. Слабак.
Что ж теперь, данное Уоту слово нарушить? Без толку костьми лечь? Ради чего? Кому от этого лучше будет? Ну хоть кому-нибудь? Скажите, а?!
— Вы тут это... Дальше сами, кэр-буу!
Уоту быстро надоело трудиться. Он оторвал от ворюги полосу сырого мяса, затолкал ее в пасть и принялся жевать, громко чавкая и пуская кровавые слюни.
— Спать, — плямкнул он. — Спать хочу.
И убрел в сторону конюшни. Оттуда долетел скрип арангаса: адьярай взбирался на любимый ездовой помост. Вскоре скрип заглох, утонул в громовом храпе. Я покосился на Чамчай: все еще сердится?
— Тебе не понравилось?
— Что?
— Ну, со мной... Не понравилось, да?
— Дурачок...
Айталын, вспомнил я. Интересно, дождется ли кто-нибудь от моей младшей сестры с ее вечными «дураками» такого ласкового, такого смертельно обидного «дурачка»?
— Ты не юли! — растерянность и смущение я спрятал за грубостью, как тело прячут за броней доспеха. — Тоже мне Куо Хап-диэрэнкэй! Ты прямо отвечай: не понравилось?
— Понравилось.
— И всё?
— А чего ты еще хочешь? Ты спросил, я ответила.
Знаете, как я себя чувствовал? В рожу наплевали, а утереться не дают, вот как.
— Ну да, конечно. Где нам Уотову сестричку ублажить? Разве мы боотуры? Слабаки мы, передом не вышли... Раб-подставка, вот кто мы!..
— Дурачок, — повторила она. — Разве дело в тебе?
В рожу наплевали, утереться не дают, так еще и навозом обмазывают, как юрту на зиму. Вы бы стерпели?
— А в ком? В ком дело?
— Во мне.
Тут всей моей обиде конец пришел.
— В тебе? Что ты такое говоришь? Придумала тоже: в ней дело...
— Замолчи, — велела Чамчай. — Хватит.
— Ничего не хватит! Ты знаешь какая? Знаешь?!
— Знаю. Мне очень хочется погладить тебя по голове. Успокоить, утешить. Вот я сейчас шагну к тебе поближе... Шагну так, как я умею, как у меня получается. Со всеми своими клыками и когтями. Что будет? Что, сильный? Что, честный?!
— Стану боотуром, — признался я. — Не привык еще.
— А привыкнешь?
— Может быть.
— А может и не быть. Хорошо, я шагнула, ты стал боотуром. Что дальше? Кинешься меня колотушкой охаживать? Мечом рубить?!
Я пожал плечами:
— Вряд ли. Теперь я кинусь...
Она терпеливо ждала, пока я намолчусь вдосталь.
— Ну, ты понимаешь, зачем я кинусь, — другого ответа я не нашел. — А что? Обычное дело. Ведь лучше, чем колотушкой? Лучше, чем мечом? Все живы, все довольны...
— Все живы, — повторила она низким клокочущим голосом. — Все довольны. Не жизнь, а праздник. Разговаривать я буду с Юрюном-слабаком. Отдаваться я буду Юрюну-боотуру. Если стоять подальше, то со слабаком, если подойти поближе, то с боотуром. Сто женщин из ста согласились бы ослепнуть ради такого счастья.
— А ты?
— Я сто первая. Как долго продержится слабак? Посмотри на Уота! А ведь и он когда-то усыхал до слабака. Сдохнет слабак, похороним, помянем. И останется на мою долю боотур, один боотур, ничего, кроме боотура! Ума мышь наплакала, зато колотушкой во мне орудовать — хоть сутки напролет! Дьэ-буо! Кэр-буу! Уруй-айхал! Уруй-шуруй! Зачем мне второй Уот? Зачем?! Чтобы плакать над могилой Юрюна-слабака? Юрюна-простака?! Не хочу я плакать...
— Не надо, — если бы я мог, я бы обнял ее. — Не плачь.
— Отстань! Оставь меня в покое!
Вырвалась. То есть вырвалась бы, если бы я ее обнял.
Убежала.
Кляня свою беспросветную тупость, я вернулся к разделке туш — и понял, что я здесь не один.

ПЕСНЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Золотой мой,
Что вздумал ты?!
Пока мои огненные глаза
Палящим взглядом разят,
Не ляжешь в могилу ты!
Пока железные когти мои,
Как отточенные косы, остры,
Нечего страшиться тебе!
Пока мой длинный железный нос,
Мой огнепышущий клюв
Торчит на моем лице,
Нечего страшиться тебе!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Башка худа, совсем беда

На западе и востоке, изголодавшись за день, хребты гор вгрызались в небесную мглу. Челюсти исполинской пасти грозили сомкнуться в любой момент. Чудом выскользнув из их хватки, по склону неба в Вышнюю бездну Одун карабкался огрызок луны. Беглец с трудом удерживался от убийственного падения в прожорливую утробу. Вниз дождем сыпались крошки тусклого желтоватого серебра: налипали на ощеренные клыки, резче очерчивали иззубренные края скал.
Звезд не было. В Нижнем мире я ни разу не видел звезд.
За моей спиной тлело багровое зарево. Подсвечивало впалое лунное брюхо, скат крыши, обращенный к югу, столб коновязи с дремлющей идолицей. Кровавый костер едва теплился, мерцал, но все не соглашался угаснуть, сгинуть без следа. Это низвергался в ущелье огненный поток. Это его отсветы бродили по небу. К ним примешивались дальние сполохи над морем Муус-Кудулу. Впрочем, не такие уж дальние — едва Уот переставал храпеть, с юга плыл мерный шелест волн, и шуршание ледяной шуги мешалось с жарким треском пламени.
Север сплошь залила горячая смола.
А между севером и югом, востоком и западом, в черном сердце Нижнего мира, корявым обломком оси миров торчала скала с Уотовым домом. До рези под веками я всматривался во тьму. Ночное зрение шалило, издевалось, морочило. Темнота прикидывалась стоячим болотом и вдруг рождала смутный росчерк. Редела, милостиво позволяла разобрать: вот крыльцо, вот угол конюшни. Но едва за конюшней намечалось движение, мелькал размазанный, серый с прозеленью силуэт, как тьма сгущалась вновь.
Ну погоди же!
Я закрыл глаза. Замер, не дыша. Пусть мои уши станут моими глазами! Да расширятся они... Уот в конюшне засопел, перевернулся на другой бок; арангас зашелся отчаянным скрипом, но я уже услышал все, что хотел. Шелест волн, треск пламени, шуршание шуги — в бормотании Муус-Кудулу мелькнул посторонний шорох. Кто-то крался в ночи, стараясь подладиться к голосам моря.
Я медленно открыл глаза.
Она стояла напротив. Близко, очень близко.
Ночное зрение вернулось. Я видел ее, как днем. Большая, очень большая ящерица: с трех Юрюнов-слабаков. Горбатая спина, зубчатый гребень. Бугристая шкура в блестках лунного света. Когти мощных лап ушли в утоптанную землю двора, прочертив глубокие борозды. Эти борозды я уже видел: не на земле, на двери. Треугольная морда измазана бликами далекого багрянца. В подслеповатых глазках плавает желтая муть. Хвост похож на поваленную ветром сосну, шелушится мелкими чешуйками.
Почему я еще не боотур? Почему моя стрела не торчит из глазницы незваной гостьи?

...Вырывай у них из клеток грудных
Сердца и легкие их,
Выломай челюсти им,
Вырви длинные их языки,
Больше их подбрасывай мне —
Бедной, старенькой няньке твоей...

Вы слышите? Да, это я пою. Хорошо, напеваю. Не нравится, не слушайте: я вам не дедушка Сэркен, пою как умею. Да, колыбельная. Мотив я запомнил с младенчества. И слова запомнил, только позже. Они врезались в память так, словно это случилось вчера, а не полтора десятка лет назад. Кажется, у меня выходит похоже. Ну, достаточно похоже.
Когда я запел, ящерица вздрогнула. Подалась назад, склонила голову набок. Слушает? Ага, ощерилась. Или не ощерилась? Улыбается?!

...Жирные их спинные мозги,
Многожильные их сердца,
Клубящиеся их языки
Подавай мне за то,
Что качала тебя,
Хоть с голоду подыхала сама,
А не покидала тебя!

Ящерица зашипела — старательно, с человеческим придыханием, широко разевая пасть. Она шипела в такт колыбельной!

...Губи, круши,
Дави, души,
Всех живых —
И добрых, и злых!
Ноет спина,
Совсем я больна,
Лютым голодом голодна...

Она завиляла хвостом — точь-в-точь дружелюбная собака. Шире растопырила лапы, легла на брюхо. И так, на брюхе, всем своим видом показывая: хорошая, хорошая, очень хорошая! —подползла ко мне. Меж желтых клыков скользнул раздвоенный язык. Коснулся моей ладони: липкий, влажный, прохладный. Странное дело: мне совсем не было противно. Язык отдернулся, вернулся. Плавно изогнулся, дотянулся до второй ладони. Ящерица задышала чаще. Мои руки были в свежей крови, и ящерица слизывала эту кровь, шипя от удовольствия.
Сейчас как цапнет за руку!
Нет, не цапнет.
— Проголодались, нянюшка?
Она уставилась на меня снизу вверх. Медленно подалась назад, присела на задние лапы, готовясь к броску. Задрожал горб, под которым ходили ходуном могучие мышцы.
— Боюсь ли я вас, нянюшка? Нет, не боюсь.
Муть в ящеричьих глазках собралась в хищный комок.
— А знаете, почему? Хотели бы напасть, уже бы напали. Из засады, правда? В прошлый раз вы так и поступили. Думаете, я забыл вас? Бездна Смерти, три железных колыбели. Я, мальчишка, едва прошедший Кузню. Вы, одичавшая старуха Бёгё-Люкэн. «Ноет спина, совсем я больна...» Меч я, правда, потерял, но с вами справился. Теперь мальчик вырос, теперь-то и подавно справится. И меч не потеряет, нет...
В пасти сверкнули острые зубы. Края зубов, сплюснутых по бокам, напоминали пилу. Должно быть, такие зубы отлично подходят для того, чтобы вскрыть крупную добычу и разорвать ее на куски. Жевать, правда, неудобно, но подходящий кусок можно заглотить целиком.
— Чего вам от меня надо, няня? Или вы просто здесь прогуливаетесь? Голодная? Обычное дело, вы вечно голодны. Все на вашей совести: Уотово мясо, крыса, гнилая туша в подземелье. К Зайчику ход прорыли, до Жаворонка добраться пытались... А, понимаю! Ничего вам от меня не надо. Мясо лежит, кровью пахнет. Вкусно! А боотура следует задобрить, чтоб не прогнал, не прибил... Правильно?
Гребень Бёгё-Люкэн встал дыбом, словно шерсть на волчьем загривке. Дернулся хвост, способный сбить с ног матерого лося.
— Да что же вы, нянюшка? Я не изверг какой-нибудь! И уж точно не Огненный Изверг. Уот бы с вами и толковать не стал. Сразу бы кэр-буу! А я добрый, я поделюсь. Вот, угощайтесь...
Разделанные части мохнатого и трехрогого Чамчай успела перетаскать на ледник. Осталось пол-ворюги, который — бай-да! Бай-даа! — вовсе и не ворюга.
— Кушайте, мы не обеднеем.
Тело ящерицы сотрясла крупная дрожь.
— Да ешьте же! Я добычу подстрелил, мне и решать, кого кормить!
Бёгё-Люкэн выгнулась в судороге — и с влажным чмокающим всхлипом вывернулась наизнанку. Старуха: косматая, кособокая, с уродливым тройным горбом на спине. Чресла замотаны в грязные лохмотья, на пальцах — кривые когти, по земле мечется дымный хвост. Губы трясутся, плямкают, слюна течет. Забыла, как люди разговаривают?
— Кушайте, — повторил я. — Не бойтесь.
И для верности указал пальцем. Жалость мешалась во мне с брезгливостью. Надо же, когда руки лизала, я ею не брезговал. А теперь...
— Нюргххх... — захрипела старуха.
Хрип разодрал ей глотку, превратился в кашель:
— Нюргххх... Нюргхх!..
— Я не Нюргун. Я Юрюн.
— Нюргххх...
— Юрюн, брат Нюргуна. Младший.
— Нюргхх!
— Вас зовут Бёгё-Люкэн. Меня зовут Юрюн Уолан.
Я старался говорить кратко и просто, чтобы до нее дошло. Так я объяснялся с Зайчиком, когда парень боотурился не по делу. Так я беседовал с Уотом. Надежный способ сработал: шумно, раздувая ноздри, нянюшка втянула носом воздух, оскалилась в неприятной улыбке.
— Нюргун! — у старухи прорезался голос. — Мальчик мой...
И страстным шепотом:
— Кх-кх-кх... Кормилец!
— Это лишнее, няня.
— Кх-кхлубящиеся их языки! Подавай мне за то, что качала тебя!
— Не меня. Моего брата, и то недолго.
— Качала! — такая колыбельная разбудила бы и мертвого. — Хоть с голоду подыхала сама, а не покидала тебя!..
Нет, не втолковать. Она и в первый раз меня за Нюргуна приняла. А теперь от меня братом, небось, куда сильней пахнет. Если б она смогла усохнуть как следует... Где там! Наверняка все эти годы ящерицей пробегала — как иначе еду добывать? Разучилась, с ума напрочь сдвинулась...
Бочком-бочком, не сводя с меня настороженного взгляда, нянюшка подобралась к разделанной туше. Наугад ткнула левой рукой, насадила на когти кусок мяса. Я видел: ей не терпится вцепиться в добычу, но она медлила.
— Не покидала тебя! — крикнула Бёгё-Люкэн. — Нет, не покидала!
Из мутного глаза старухи выкатилась одинокая слеза. Блеснула в лунном свете и сгинула в путанице морщин на щеке. Кажется, няня не просто повторила слова колыбельной. Я вспомнил паучий колодец, тень, мелькнувшую наверху, трупы частично съеденных паучих...
— Спасибо, нянюшка. Учуяла, да? Прибежала? Из колодца вытащить не могла, зато с паучихами разделалась, верно? Заодно и поела.
Бёгё-Люкэн моргнула раз, другой.
— Башка худа, совсем беда, — вздохнула она.
И с голодным урчанием впилась зубами в свежатину. Багровый сок измазал старушечье лицо, потек на подбородок, по шее. Мясо исчезало с поразительной быстротой. Разделавшись с первым куском, старуха тут же ухватила второй. Пожалуй, она способна была сожрать кабана, прежде чем я расседлал бы коня. Будь Бёгё-Люкэн ящерицей, меня бы вряд ли затошнило. А человек не должен так есть; особенно человек-женщина.
Я отвернулся. Чавканье прекратилось.

— Бай-бай, боотуром вырастай!
Отращивай побыстрей
Железные крючья когтей!
С восходом солнца вставай...

— Отращиваю, — криво ухмыльнулся я. — Вот!
И показал нянюшке когти на правой руке.
— Кровожадная сила, грозная мощь! — оскалилась счастливая Бёгё-Люкэн. — Кормилец! Кормилец!
С неожиданной прытью она метнулась ко мне. Упала на колени, схватила за руки, начала целовать, вернее, лизать.
— Ах ты, злыдня!
Визг и вихрь обрушились без паузы, одновременно. Визг острогой вонзился в уши, вихрь отшвырнул старуху прочь, вывернул наизнанку, превратил в ящерицу. Бешеный клубок покатился по двору. Шипение, хрип, рык. Две твари, захлебываясь яростью, сцепились в неверном свете луны. Высверк клыков, мерцающие полукружья когтей; бичи дымных хвостов. Две обитательницы Нижнего мира, Чамчай и Бёгё-Люкэн, две женщины — моя невеста и та, что считала себя моей няней — дрались из-за Юрюна Уолана.
Обе спасали меня, как могли.

2
Рассказ Айталын Куо, Красоты Неописуемой, младшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о дураках мертвых и живых

— Дурак! Дурак!
— Бить жена! Учить жена!
— Пусти!!!
— Сортол смертный бой жена учить!
Снег валит. Земля дрожит. Лежу, плачу. Горько-горько плачу. Сортол кричит. Вот-вот ударит.
— Ай-яй-яй! Беда, однако!
Кричит, да. Не бьет, нет. И с меня слез.
Нет, не слез. Сняли.
— Пусти Сортол! Сортол боотур!
Боюсь голову поднять. Краем глаза вижу: висит Сортол. Ноги болтаются. Дальше не вижу, боюсь. Висит — уже хорошо. Висит и грозит:
— Бойся Сортол! Бохсоголлой-боотур! Сын Ардяман-Дярдяман!
А над тунгусом, из снежной заверти:
— Не люблю.
И хрясть Сортолом оземь!
Честное слово, упади он на меня — пришиб бы насмерть. А так тоже насмерть, только он один. Лежим рядышком, словно муж с женой. Тунгус голову вывернул, изо рта кровь струйкой. В снегу дорожку протопила, красненькую. Затылок расколот, наружу мягкое лезет.
— Нюргунчик!
Да что я вам рассказываю? А то вы сразу не поняли!
— Живой!
Взлетаю на ноги. Бросаюсь вороному под копыта:
— Ты почему спал, дурак?! Я тебя будила-будила...
И умолкаю. Хотите, верьте, хотите, нет — умолкаю. Язык к зубам примерз. Думаете, от холода? Нет такого холода, чтобы мой язык приморозить. Просто жуткий он, Нюргун. Черный, страшный. Не боотур — лес после пожара. Вот-вот или убьет, или умрет. Как он Сортолом хрясь, а? Без разговоров, а? Он и раньше-то без разговоров, все больше помалкивал. Но чтобы сразу хрясь и насмерть...
— Давай, — говорит.
Хоп, и я уже в седле, впереди него. Впереди — это хорошо. Спиной прижалась: он, родной, прежний. Тепло, как летом от солнышка. И пусть глаза не видят, каков он теперь. И Сортола пусть глаза не видят. Еще распла̀чусь невпопад! Кто бы раньше мне сказал, что я старикана-тунгуса, бахвала и похитителя, жалеть стану — в рожу бы наплевала...
— Домой, — говорит. — Не бойся.
И еще раз, словно я дура набитая:
— Домой едем.
— Стойте!
Я так и обмерла. Думала, Сортол кричит. Сейчас встанет, дохлятина, протянет руки-крюки... А что? У кого отец шаман? Ардяман-Дярдяман?! Ударил в бубен: доом-эрэ-доом! Поднял сыночка: ешь врагов! Грызи, кусай!
— Уважаемый Нюргун! Уважаемая Айталын!
Нет, не Сортол. С чего бы тунгусу нас уважать?
— Подождите!
Мне сперва орел примерещился. Из метели выпал, крылья раскинул. Вот-вот когтищами вцепится! А как ближе подобрался, вижу: орел? гусь дикий! От стаи отбился, пропадает. На ногах еле держится. Наверное, издалека бежал, в буран-вьюгу...
— Вы помните меня?
Нюргун над моей бедной головушкой:
— Да.
Тут и я вспомнила:
— Баранчай!
Безрукавка на голое тело. Ровдужные штаны. Сапоги из лосиной шкуры. Кто другой бы уже в ледышку превратился! А он стоит, только шатается. И по телу где вмятины, а где и раны. Первый раз в жизни вижу, чтобы вмятины! Юрюн, помню, в сердцах медную миску о порог шваркнул — тоже вмятины остались...
— Прошу прощения, — говорит Баранчай. А сам на Нюргуна уставился. Взгляд каменный, тяжелый. Должно быть, не по душе Баранчаю нынешний Нюргун. — Нет, ничего. Мне от вас ничего не надо, совершенно ничего. Вы, кажется, домой собирались? Счастливой дороги!
Нюргун взял и конем на него наехал. Ну, не совсем наехал — почти. Я перепугалась: стопчет же! За узду схватилась. Только куда мне вороного сдержать?
— Ну? — спрашивает Нюргун.
— Вы плохо выглядите, — Баранчай и шага назад не сделал. Стоит, дышит в храп вороному. — Вам следует вернуться домой. Хотите, я вас провожу?
— Ну? — повторяет Нюргун.
А я слышу: «Юрюн?» И еще слышу: «Будешь юлить, убью!» И еще: «Про «домой» забудь!» Вот ведь какое богатющее «ну» получилось! Интересно, Баранчай это все тоже слышит?
— Да, Юрюн, — отвечает Баранчай. — Про «домой» я уже забыл. Хотите, убивайте. Вам надо отлежаться, а лучше поспать. Может быть, ляжете в чуме? Там очаг, тепло.
А вверху хрипло:
— Беда?
— Беда.
— Уот?
— Уот.
— Жив?
— Был жив.
Вот ведь дураки! Кто жив? Уот? Юрюн?! Что значит — был?! Я моргаю, злюсь, а они друг дружке кивают: поняли, мол. Я не вижу, я спиной чую, когда Нюргун кивает. Будто к горному склону прислонилась, а наверху лавина сход начинает. Баранчая-то я вижу, только плохо. Конская морда заслоняет. Там такая морда — сопку заслонит.
— Почему?
— Вы хотите знать, по какой причине я спасаю вашего брата, а не детей хозяина? — Баранчай встал сбоку от коня, словно хотел, чтобы и я его видела без помех. — Как обещание победило долг?! Вы сильный, уважаемый Нюргун, вы очень сильный. Вы бьете наотмашь, не давая пощады. Хорошо, я отвечу. Я даже не стану вспоминать, что ваш брат, рискуя собой, спас меня из ловушки. Жизнь важнее свободы, понимаете? Свободу можно вернуть позже, а жизнь не вернешь. Если выбирать, от чего спасать — от смерти или от плена — я выберу спасение от смерти. Поэтому я нашел вас, а не способ вывести на волю детей Сарын-тойона. Извините, я так устроен...
— Где?
Где устроен, думаю я. И правда, где?
— Я покажу, — отвечает Баранчай. Но вместо того, чтобы показать свое устроение, заходит с другого бока: — Здешний вход в Нижний мир вы, уважаемый Нюргун, завалили. Надо в объезд...
— Долго. Где?!
— Нижний край оси миров. Вы помните столб?
Я чуть с вороного не соскочила. Знаете, как Нюргун помнил? Столб, а? У меня вся спина заледенела, вот как. Так помнить нельзя, так лучше с обрыва на камни. Я бы, наверное, и соскочила, и в метель бегом, сломя голову, да Нюргун меня придержал. Обнял левой рукой, и стало ясно: не отпустит.
— Да. Не люблю.
— Ну, значит, в объезд.
— Нет.
— Почему же нет? Я укажу дорогу. Мы только завезем уважаемую Айталын к глубокоуважаемому Сарын-тойону...
— Нет.
— Там она будет в безопасности. Вы обязаны понять.
— Нет.
— Но почему?
— Обещал. Сказал: буду защищать.
— А уважаемому Юрюну вы ничего не обещали?
— Обещал. Сказал: зови, приду.
— Так что же вам теперь, разорваться, что ли?!
— Нет.
И тихо, уверенно:
— Жизнь важнее свободы? Нет.

3
Прошлое и будущее

Уверен, в рассказе о моей жизни уйма несообразностей, как, впрочем, и в самой жизни. Очень часто я поступал вопреки голосу разума, обстоятельствам или выгоде. Спой обо мне дедушка Сэркен, и слушатели забросали бы его конским навозом. Вот и сейчас вы вправе спросить — да что там спросить? Воскликнуть: «Как же так? Мерзкая старуха бьется с невестой боотура, а боотур стоит столбом?!» Возмутиться: «Чудеса! Мерзкая невеста бьется с героической нянюшкой, защитницей боотура, а боотур уши развесил?!» И наконец, вы можете прибегнуть к убийственному доводу: «На глазах у боотура идет бой, а боотур не вмешивается? Ври больше, парень!»
Что я отвечу вам? Что не умею врать?
Да, бой. Да, на моих глазах. И я остался усохшим, пальцем не пошевелил — и даже не закричал, пытаясь разбудить Уота. Мне стыдно называть причину такого поведения, но я все-таки произнесу это слово вслух.
Страх.
Не за себя, нет. Ввяжись боотур в драку, и страху за себя не осталось бы места. Мне было страшно, потому что я не знал, на чьей стороне стану драться. Вступлюсь за старуху Бёгё-Люкэн? Горой встану за Чамчай? Если я не знал этого сейчас, за шаг до кровавой свалки, как я мог быть уверенным в Юрюне-боотуре?! Мое вмешательство вне сомнений решило бы исход боя. Я дрожал от ужаса, ясно видя: вот я усыхаю, взмокший и радостный, исчезают доспех с оружием, возвращается способность здраво рассуждать, и я вижу ликующую женщину, и еще одну женщину, мертвую, и понимаю, что сделал выбор между прошлым и будущим.
Да, вы не ослышались. На черной скале под щербатой луной мое прошлое билось с моим будущим. Два времени сцепились насмерть, терзая друг друга клыками и когтями. В прошлом я был мальчиком, который пошел против семьи ради неведомого брата. Бездна Смерти, вертлявый остров в жарынь-реке, три железных колыбели; упорство и долг, и начало пути. В будущем я был мужем Чамчай, отцом ее детей, зятем Уота Усутаакы. Вольница, бесшабашность, простые радости, несложные огорчения; кэр-буу, дьэ-буо, смерть слабака, жизнь сильного. С головы до ног в холодном поту, я боялся выбрать любую из дорог. Я не знал, что выберет Юрюн-боотур. Он, этот сильный, мог ведь из двух выбрать и третье?
А что? Обычное дело.
Вот я усыхаю, взмокший и радостный, исчезают доспех с оружием, возвращается способность здраво рассуждать, и я вижу мертвую женщину, и еще одну женщину, тоже мертвую, и понимаю, что сделал выбор между прошлым и будущим в пользу настоящего.
Вот почему я стоял, как вкопанный, превратившись в столб коновязи с медной идолицей на вершине. Женщины дрались за меня, и я отдал им право выбирать. Плюньте мне в лицо, я стерплю.

* * *

Ящерица металась по двору. Изгибалась, уворачиваясь от когтей Чамчай. Вила ловчие петли из собственного тела — и вдруг бросалась на врагиню, старалась ухватить зубами, порвать сухожилия на ногах, повалить на землю и распороть живот. Бёгё-Люкэн была гораздо тяжелее. Удаганка выигрывала в стремительности, но я знал: попадись Чамчай в ужасные клещи — всё, конец. Даже если челюстям ящерицы не хватит силы, какая есть у волчьей пасти — мощь шеи и кривых лап позволит старухе мотать жертву до тех пор, пока пильчатые зубы не изорвут беднягу в хлам, а рывки не переломят хребет.
Три паучихи могли бы засвидетельствовать мою правоту.
Когти сестры Уота мелькали косами над травой. Раз за разом они вспарывали спину и бока Бёгё-Люкэн, обезумевшей от боли, раскрашивали бугристую шкуру багровыми полосами. В свете луны полосы отблескивали свежей смолой. Тело Чамчай тоже обильно пятнала кровь — не поймешь, чья.
Бросок.
Прыжок.
Визг. Яростное шипение.
Как долго это продолжалось? Считаные мгновения? Всю ночь напролет? Время застыло. Время неслось вскачь. Время горело, сгорало — и восставало из пепла.
Чамчай прижалась к столбу коновязи. Над ее головой охала, причитала идолица. Бёгё-Люкэн молнией рванулась вперед, и я упустил момент, когда моя невеста вывернулась наизнанку. Хлопнули кожистые крылья. По ушам полоснул скрипучий вопль. Над рыдающей от восторга идолицей взмыла чудовищная птица. Эксэкю, вспомнил я. Никогда раньше я не видел птицы, похожей на эту, лишь слышал про нее от Умсур и дедушки Сэркена. С разгону ящерица врезалась в коновязь, и эксэкю рухнула с неба ей на загривок. Зубастый клюв ударил Бёгё-Люкэн в шею, под нижний край черепа. Приплясывая на дергающемся насесте, Чамчай била, не переставая, и вот черная кровь брызнула тугой струей, заливая птицу, а предсмертный хрип старухи утонул в торжествующем крике эксэкю.
Тело ящерицы содрогалось в агонии, а птица, непохожая на птицу, приплясывала на умирающей Бёгё-Люкэн, подпрыгивала в возбуждении, яростно рвала ящеричью плоть. Чамчай не могла остановиться. Ящерица затихла, вытянулась, но эксэкю продолжала терзать ее. Выдрав очередной кусок, она подбрасывала его в воздух, ловила на лету в разинутый клюв и глотала парное мясо.
Чамчай больше не сражалась — она ела.
— Старуха защищала меня, — сказал я ей, уж не знаю, зачем. — Защищала от тебя. А ты защищала меня от нее. Ты защитила, она — нет. Это няня Нюргуна, она пела моему брату колыбельную. Железная колыбель, железная колыбельная...
— Я... — ответила Чамчай. — Ты...
Ей было трудно говорить с набитым ртом. Слова превращались в бессмысленные звуки, птичий клекот, лепет младенца.
— А я вас кормил. Сначала няню — добычей, теперь тебя — няней. Я ведь кормилец, правда? Выломай челюсти им, вырви длинные их языки, больше их подбрасывай мне...
— Я... она...
— Моему будущему было мало убить мое прошлое. Будущее еще и сожрало его. А что? Обычное дело.
Отвернувшись, я пошел в дом.
— Эй! — крикнул мне в спину заспанный Уот, с грохотом выламываясь из конюшни. — Мясо? Новое мясо? Молодцы, кэр-буу! Добытчики...

4
Семейная сага

Буйно-резвый Нюргун Боотур
Обнаженный свой длинный меч
В живот адьараю всадил.
Удалого Уот Усутаакы,
Словно туес берестяной,
Ударом своим пронзил,
Черную печень его пропорол,
Становую жилу его
Пополам рассек...

Нет, закричал я.
Во сне трудно кричать. Хоть да, хоть нет — трудно. Весь в холодном, липком поту, не в силах вмешаться, я смотрел, как Нюргун убивает Уота. Слышал голос дедушки Сэркена, воспевающего гибель адьярая. Кажется, дедушка был доволен тем, что у него получилось. Нюргун был доволен, дедушка доволен, один я был недоволен, но моего мнения никто не спрашивал.
Уота тоже не спрашивали. Адьярай умирал долго, трудно.

А Уот Усутаакы
Бился огромным телом своим
В судорогах предсмертных мук,
Изрыгая из пасти огонь.
Трудно было ему умирать.
Кровью захлебываясь, хрипя,
Зубами железными скрежеща,
Испуская рев из глубин
Чрева чудовищного своего,
Кровью харкая,
Сукровицей плюясь...

Нет, снова закричал я.
На этот раз меня услышали. Время повернуло вспять, завертело события в обратную сторону: сукровица впрыгнула обратно в пасть Уоту, за ней влилась кровь. Адьярай проглотил собственный рев, укротил судороги; меч блестящей струйкой выскользнул из Уотова брюха. Нюргун отвел оружие назад, замер, словно в раздумьях.
Нет, спросили меня. Хорошо, пусть будет так.

...вдруг невесть откуда взялся
Трехголовый
Огнедышащий змей.
Как курительной трубки чубук
Обтягивают ремешком,
Он Нюргуна обвил, обкрутил
От лодыжек кряжистых ног
До гордого яблока горла его,
Толстыми кольцами оковал
Тело богатыря.
— А-а! Недоносок, нойон-богдо!
Пищу, проглоченную вчера,
Изрыгнуть заставлю тебя
Из горла широкого твоего!
Пищу, проглоченную позавчера,
Извергнуть заставлю тебя
Из прохода заднего твоего!..

Нет, закричал я.
Видеть, как Нюргун гибнет в несокрушимой хватке Уота, было пыткой. Все соответствовало бахвальству адьярая: Нюргуна рвало вчерашней едой, потом — зеленой желчью. По ногам брата стекали моча и жидкие нечистоты. Жила на лбу надулась так, что лопнула, и густая кровь залила Нюргуну лицо, хлынула в разинутый рот. Он что-то пытался сказать мне — люблю? Не люблю?! — но я слышал только предсмертный хрип.
Нет! Да нет же!
Ладно, ответили мне. Давай иначе.

— О, мой милый, —
Вскричала Куо Чамчай, —
Как долго томилась я,
Ожидая, пока ты придешь!
Вот он какой злодей,
Уот Усутаакы!
В правом его паху
Рана открытая есть,
Не зарастающая никогда.
Я заклятую кольчугу его
Когтистой рукой разорву,
Рану разбережу,
Кровь его гнилую пролью...

Нет, закричал я.
Услышали меня не сразу. Сперва довелось увидеть во всех подробностях, как Чамчай крадется к спящему Уоту, орудует когтями в паху брата, как Уот просыпается с оглушительным воплем, хромая и спотыкаясь, гонится за сестрой по двору — и, не догнав, падает, истекает кровью под коновязью.
Нет!
Чистоплюй, ответили мне. Хочешь, чтобы изящно?
Получай.

— Тропы тайные выслежу я,
Где бродит зверь его Кэй-Тугут;
В теле этого зверя живет
Материнская
Воинственная душа
Брата лютого моего.
Если этого зверя поймать,
Если, вырвав заживо
Сердце его,
Сжечь в огне,
Прервется тогда навек
Длинное дыханье его,
Брата старшего моего
Уота Усутаакы-хвастуна!

Нет!!!
Ну, ты достал, сказали мне. Что тебе не нравится? Сестра убивает брата ради жениха? Таких историй двенадцать на дюжину. Семейная сага, помнишь?
Помню. Не хочу.
Договорились, пробуй сам. Ты же у нас добрая душа?!

Тут Юрюн Уолан, удалец,
Раскрывая горящий рот,
Сверкая белых зубов серебром,
Так с Уотом заговорил:
— Чтобы месть великую не разбудить,
Чтобы ненависть общую не распалить,
Чтобы горе не возросло,
Чтобы морем не разлилось,
Давай-ка миром поговорим...

Нет, вздохнул я.
Почему нет?
Мне Уота не переубедить. Он спит и видит, как сцепится с Нюргуном. Смерть Эсеха, ревность к Самому Лучшему — да Уот и слушать меня не станет! Кэр-буу, и завертелось! Даже если я уговорю Нюргуна не драться с адьяраем, это не поможет — адьярай в любом случае полезет в драку, вынудив Нюргуна защищаться. Им нельзя встречаться. Из их встречи возможен лишь один-единственный выход, и даже во сне я не желаю его видеть.
Так чего же ты хочешь, спросили меня.
Чтобы Нюргун не приходил сюда, ответил я. Вернее, пытался ответить. Кряхтел, сипел и не смог выдавить ни слова.

5
Две невесты

— Ее больше нет.
Жаворонок глянула на меня с вялым удивлением:
— Кого?
— Ну, ее... Той, что в дверь царапалась.
— А-а... Нет, и ладно.
— Можешь не бояться.
— А я и не боюсь.
— Вот и хорошо!
— Куда уж лучше, — дочь дяди Сарына отвернулась. — Кругом добрые вести...
Проснулся я поздно. Голова, да расширится она, была мутная, тяжелая. Обрывки сна таяли, мешаясь с воспоминаниями о ночной битве. Босиком, в одних штанах, я сунулся на двор: никого. Лишь идолица чутко дремлет на верхушке коновязи. Ущербное солнце Нижнего мира преодолело треть дневного пути. Сейчас оно скакало в зенит верхом на косматой тучке. Кровь впиталась в землю, тело ящерицы и куски разделанной добычи исчезли.
Братец с сестрицей подъели?
В животе забурчало, но при одной мысли о завтраке меня замутило. Едва представил, чьим  мясом меня могут накормить... Позвать Чамчай? Уота? Глаза б мои на них не глядели! И я отправился к Жаворонку: успокоить, сообщить, что опасности больше нет. Дверь оказалась не заперта. Следовало пожурить Сарынову дочку за беспечность, я даже начал подыскивать нужные уговоры — и бросил.
Теперь-то от кого засовы городить?
— Мы с тобой где? — Жаворонок села на вытертую шкуру, подобрала ноги. — Мы, считай, дома. Да, Юрюн? Мы семья. В такой семье, как наша, чего бояться? Ну, придет кто-нибудь. Что с того? Обычное дело.
Девочка, ты дразнишь меня? Издеваешься?! Давно ли в угол от страха забивалась, дрожала, собственной тени боялась — а вот поди ж ты! Хорохоришься? Пускай. Все лучше, чем жалкий дрожащий комочек в углу.
Погодите-ка...
— Кто придет? К тебе придет?!
— Да кто угодно! Сам говорил: бродят тут всякие! Вот, ты пришел. Тебя тоже кровью угостить? По-родственному? Ты не стесняйся, мне не жалко!
— Кто к тебе приходил? Уот?!
Догадка обварила меня кипятком:
— Уот, да? Ты о какой крови говоришь? О той самой ?!
— Ревнуешь? — она захлопала в ладоши. Мне же сгоряча показалось, что это были оплеухи Юрюну-слабаку. — Уруй-уруй! У тебя своя невеста есть, вот ее и ревнуй. Понял?
— При чем тут моя невеста?
— А кто при чем? Кто ко мне ночью приходил?
— Чамчай? К тебе?!
— А что тут такого? Зашла по-родственному...
Я не сумел сдержать вздох облегчения.
Жаворонок встала, взяла миску с засохшими остатками еды. Сполоснула водой из родника, вернулась на шкуру и начала тереть миску ровдужным лоскутом. Терла она старательно, до блеска. Судя по ее виду, не было сейчас занятия важнее. Невеста — завтрашняя жена, она должна быть хозяйственной. Но ведь никто не запрещает за работой почесать язычок, правда?
— Я спала, — голос моей бывшей невесты звучал сухо, бесстрастно. Так в лесу скрипит мертвое, готовое упасть дерево. — Что тут делать, если не спать? Я ведь не знала, что она придет...

Чамчай заявилась к Жаворонку под утро. Ломиться не стала — чай, не боотур. Постучала, в ответ на вопрос «кто там?» назвалась. Мы скоро породнимся, сказала Чамчай. Ты за моего брата выходишь. Жаворонок кивнула: выхожу. Породнимся, да. А сама подумала: зачем говорить то, что и так все знают? Да еще в рань ранющую? Чего ей нужно на самом деле?
Кровь, сказала Чамчай. Мне нужна твоя кровь.
Жаворонок попятилась в угол, в привычный, обжитой, утешительный угол. Ответом ей была улыбка Чамчай: не вся, не бойся! Капля-другая, и разбежались. Зачем? Такой обряд, наш, адьярайский. Родство хочу скрепить. Да, наверху так не делают. Ни на земле, ни в небесах. Это Нижний мир, родственница, тут все иначе.
Привыкай.
Врет! — уверилась Жаворонок. Обряд? Обычай? Ерунда! Облик Чамчай, ее повадки свидетельствовали о злом умысле. Сейчас набросится, скрутит и всю кровь выпьет! А что поделаешь? Как помешаешь? Когти-косы, клыки-ножи, сила и натиск — Сарынова дочь перед Чамчай, что мышь перед лисой. Даже миской в лоб засветить не успеет.
Уота, что ли, позвать? Пусть защищает?!
Будет больно, предупредила Чамчай. Потерпи. И не кричи, Уота поднимешь. Зачем нам Уот? Без предупреждения она чиркнула Жаворонка когтем по плечу. Нет, одежду не порвала. На плече одежда и так порванная была. Болит? Не очень, терпимо. Изо рта Чамчай высунулся длинный, гибкий, похожий на змейку язык. Удаганка лизнула порез: раз, другой. Втянула язык обратно, замерла. Впервые Жаворонок видела Чамчай неподвижной. Что это с ней? Столбняк напал? Отравилась?
Хорошо бы!
Глаза удаганки вспыхнули болотными огнями, она моргнула и отмерла. Еще, сказала. Мало, еще надо. Порез затягивался быстрей обычного, и Жаворонку пришлось надавить как следует, чтобы кровь выступила снова. Да, сама надавила. А что? Когти видел? То-то же! Она тебе надавит... Теперь хватит, успокоила Чамчай. И тщательно зализала порез. Вот, не разглядеть уже.
Отныне мы сестры, сказала. Кровные.
И ушла.

— Мало ей? Няньку сожрала, еще захотела? Кэр-буу!
— Няньку? Какую няньку?
Я опомнился.
— Да так, пустяки. Не бери в голову!
— Не возьму, — согласилась Жаворонок. — Жрите, кого хотите. Это ваши с ней дела.
От ее спокойствия меня мороз по коже продрал. Уж лучше б издевалась! Или наорала, что ли?
— Что значит — ваши?!
— Вы жених и невеста. Сами между собой разбирайтесь! У меня свой жених есть...
— И разберусь! Я с ней разберусь!
— Вот и разберись.
— Кровь она пить повадилась! Людоедка!
Кажется, от злости я слегка забоотурился, потому что Жаворонок попятилась от меня в угол. В тот самый угол, который привычный, обжитой и утешительный. Этот проклятый угол я запомнил на всю жизнь. Умирать буду, его вспомню. В него моя бывшая невеста забилась, когда Юрюн-боотур впервые вломился в ее темницу.
Хороший угол, полезный. При одной мысли о нем я усох.
— Может, правда обряд? — вздохнула Жаворонок. На миг дочь дяди Сарына сделалась похожа на себя-прежнюю: мелькнуло и прошло. — Адьярайский?
— Ты сама в это веришь? — спросил я.
Она не ответила.

ПЕСНЯ ПЯТАЯ

А угрюмый Уот Усутаакы
Тяжелодумной своей головой,
Всей широкой своей спиной,
Всей утробой черной своей
Думал, соображал:
— Лихая будет у парня жена,
Такая спуску не даст,
Не упустит его из рук...
Ну и пусть! И ладно ему!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Время бить в бубен

Где она? Где?!
Прячется? Найду!
На кухне? На кухне нет. В большой комнате нет. В маленькой комнате нет. В средней есть! Не Чамчай есть. Уот есть.
— Чамчай видел, буо-буо?!
— Видел, дьэ-буо!
— Где?!
— Во дворе.
— Нет во дворе, кэр-буу!
— Ночью видел, да.
— А утром?
— Утром не видел. Твоя невеста, ты ищи. Хыы-хык!
— Моя! Найду!
— Сам ищи!
— Сам найду!
Конюшня. Мотылек есть. Арангас есть.
Чамчай нет. Где?!
Доом-эрэ-доом, доом-эрэ-доом...
Бубен!
Дом-дом-доммм, дом-доом...
Глубоко. Под землей. Слышу! Всё слышу! Уши — во! Кто в бубен бьет? Чамчай бьет! Кто же еще? Я умный, да! Голова — во! Больше ушей! Спряталась? Думала, не найду? Нашел! Вот, иду. Бегу! Вниз, вниз, под землю. Бубен громче. Бубен ближе. Правильно бегу, да!
Скоро прибегу.
Плохая Чамчай. Плохая! Очень плохая! Жаворонка обижала. Кровь пила. Проучу! Убью, да! Не убью? Невеста. Нельзя убивать. Хорошая? Плохая? Очень плохая? Плохая не очень! Не убью. Побью, кэр-буу! Убивать невесту нельзя. Бить — можно. Нужно! Убивать невесту плохо. Бить — хорошо. Очень хорошо! Больно бить. Залезать на нее! Опять бить. Опять залезать!
Очень хорошо!
Вниз, вниз. Глубже, глубже. Тут был, помню. Тут был... Тут не был, да. Тут тоже не был. Вправо ход, влево ход. Куда? Доом-эрэ-доом! Слышу, бегу. Вправо, влево, вниз. Влево, вправо, вниз. Холод, сырость. Вода — кап, кап. Шаги — тум-тум-тум! Мои шаги. Бубен? Слышу! Бегу. Холодно, еще холоднее... Нет, теплее. Темно. Очень темно. Зеленое на стенах. Светилось! Лишайник. Теперь нет. Лишайника нет. Не светится. Вижу! Все равно вижу! Глаза — во, буо-буо! Чтобы лучше видеть, да!
Камень. Камень. Камень. Черный, серый. Желтый, бурый. Капает, журчит. Вода. Долго бегу. Вправо, влево. Вниз, вниз, вниз. Глубоко. Очень глубоко. Доом-эрэ-доом! Доом-эрэ-доом! Близко! Громко! Дом-дом-доммм, дом-доом. Совсем близко. Вот...
Кончился! Камень кончился.
Бумм, бумм! Железо под ногами. Край. Обрыв! Падаю? Не падаю. Стою. На краю стою. Удержался, да. Крутится. Над головой крутится. Большое, железное. Обод? Нет, не обод. Крутится, стрекочет. Помню, видел.
Помню!..

* * *

Время хищной рысью прыгнуло мне на грудь. Толчок отшвырнул Юрюна Уолана на пятнадцать шагов — пятнадцать лет! — назад. Что перед этим опасность рухнуть вниз, в мглистую пропасть, где под прядями седого тумана полыхали далекие зарницы? Чудом я устоял на краю обрыва, но на краю дня сегодняшнего не устоял. Десятилетний мальчишка, я топтался на ржавом козырьке во чреве железной горы — и, разинув рот, глядел на стрекочущий, лязгающий механизм. Зубастые колеса и колесики, обода, металлические балки, качающиеся столбы, оси, полированные дуги и венчики. Сталь, медь, золото, серебро. Кровавые высверки драгоценных камней. Крутится, вертится, мелькает. Зубчики колес цепляются друг за друга, проворачиваются, приводят в движение блестящие колотушки...
Время не удовольствовалось тем, что швырнуло меня в прошлое. Оно еще и перевернуло все с ног на голову. В гостях у Умсур я смотрел на стрекочущий механизм сверху вниз. Тут — снизу вверх, и механизм вертелся надо мной. Там ось миров уходила вверх, здесь — вниз. Наверное, это правильно: тебя, словно льдину весной, тащит по реке дней, и ты видишь собственную жизнь шиворот-навыворот.
Обычное дело?
А еще здесь не было Нюргуна. Уже не было. Ну да, я ведь его освободил! Или еще  не было?! Клянусь, я бы не удивился, явись Нюргун освобождать меня, а не я его. Правда, Юрюн Уолан не был прикован к столбу.
Или был?!
Колесики мыслей в моей разнесчастной голове, уподобясь колесам механизма, цеплялись ржавыми зубчатыми краями. Того и гляди, пойдут вразнос, разнесут череп в куски. Скрип, скрежет...
Нет, это не в голове! В механизме что-то разладилось. Сколько я ни приходил сидеть с Нюргуном, механизм всегда звучал одинаково. Теперь же начинка горы с натугой щелкала, лязгала, на миг замирала — и вдруг начинала стрекотать быстрее. Колесо на дальнем краю застряло, остановилось; вслед за ним — три соседних. Вздрогнули, щелкнули, набрали обороты...
Доом-эрэ-доом, доом-эрэ-доом!
Чамчай!
Я двинулся по козырьку в ту сторону, откуда звучал рокот бубна — и увидел ее. В Нижнем мире нутро горы большей частью было каменным, а не железным, как на Небесах. Серые ноздреватые стены испещряло множество уступов и впадин. В одной из таких впадин, похожей на крошечный грот, и умостилась Чамчай. Удаганка сидела, подобрав под себя голенастые ноги, лицом к лязгающему механизму. Глаза закрыты, на лице — отрешенность; казалось, Чамчай заснула. Вечная дерганина прекратилась, двигались одни лишь руки. Но как  они двигались!
В бубен бьют колотушкой. Чамчай била пальцами.
Как она ухитрялась не пропороть бубен? С ее-то когтями?! И когда успела его починить? Опасные когти удаганки были заняты важным делом: они пристукивали по овальному ободу, оттеняя резким костяным перещёлком гулкие удары в туго натянутую кожу. Другой рукой Чамчай время от времени встряхивала бубен. От этого к ударам и перещёлку добавлялся перезвон колокольцев — большого и малого, подвешенных с внутренней, невидимой мне стороны бубна.
Звуки накладывались друг на друга, образуя сложный, раздражающий ритм, и стаей птиц, вспугнутых голодной лисой, улетали в стрекот, лязг и скрежет механизма.
С немалым трудом я вспомнил, зачем спускался в подземные глубины. Жаворонок. Чамчай. Кровь. Обряд? Без сомнения, Чамчай творила удаганский кырар. Выходит, не соврала. Пора уходить, и без лишнего шума. Прервать удаганку во время камлания — последнее дело, себе дороже выйдет. Даже решись я ей помешать — убью! побью! — меня ждало разочарование. Карниз заканчивался, не успев начаться; дальше, за пропастью, которую боотур вполне бы мог перепрыгнуть без разбега, шла отвесная стена, и все выступы на ней выглядели ненадежными. Ухватишься за такой — раскрошится, отломится. До грота, где обосновалась Чамчай, было шагов семьдесят — по воздуху.
Ну да, крылья. Птица эксэкю.
Я топтался на карнизе, не зная, что предпринять. Ржавое железо громыхало под ногами, и до меня с опозданием дошло, что гулкие судороги в точности вторят рокоту бубна в руках Чамчай. Нет, рокот здесь ни при чем. А что же? О, точно! Карниз гремел, уподобясь басовитому звяканью большого колокольчика. Боясь отвлечь Чамчай, я собрался уйти — и не смог! Ноги отказались повиноваться: топтали проклятый карниз, словно принадлежали не Юрюну Уолану, а танцору-битиситу. Когда я вспомнил, что битисит обязан быть девственником, пальцы на правой руке прищёлкнули: раз, другой. Щелчок следовал за щелчком, им вторил перестук когтей удаганки. А, вот и рокот! Заухал филином в кишках, отдался в животе. От вскриков кожи, натянутой на бубен, свербело в носу, звенело в ушах. Отчаянно чесались кончики пальцев. Заныли зубы. Прочь! Прочь отсюда! Нельзя подглядывать за удаганками! Нельзя чужой бубен подслушивать! Нельзя... Что еще нельзя, я забыл. Вспомню!
Беги, балбес!
Нет, вспомню! Поднатужусь и вспомню!..
Беги! Память тебе отшибло? Сейчас последний разум отшибет!
Пойти наперекор бубну, выломиться из паутины ритма оказалось трудней трудного. Время, мое личное время повернуло вспять: я тонул в паучьем колодце, захлебывался едкой жижей, барахтался, карабкался — и всякий раз сваливался обратно. Не было подо мной блестящего слуги Баранчая, что удержал бы Юрюна на плаву, а небо не спешило разверзнуться, сбросив вниз спасительный золотой волос. Значит, придется самому тащить себя за волосы, сколько их ни есть.
Я сделал шаг назад.
Ритм в моем сердце дал сбой. Но тот, что несся снаружи, всё долбил в лоб, грудь, живот — дюжина безумных дятлов. Время стрекотало и лязгало. Оно вцепилось в меня кривыми когтями, тащило из сегодня во вчера, позавчера, поза-позавчера... Вот я скорчился за валуном. Я прячусь от дяди Сарына, от его разрушающего взгляда. Замер, притаился, примерз к месту. Дядя Сарын идет в обход; сейчас увидит меня. Прыжок через валун? Да, в тот раз я прыгнул.
А сейчас отступил еще на один шаг.
Ритм стучит, пенится. Ноги топают, сгибаются в коленях. Пляска битии — дело ответственное, в битиситы выбирают юношей чистой наружности, с легкими, как говаривал дедушка Сэркен, костями. Кости боотура — тяжелые, время проволокло меня дальше необходимого: через отрочество в мальчишество. «Как же вы все мне надоели!» — говорит дядя Сарын. Он открывает глаза — две бездны Елю-Чёркёчёх. Мне десять лет, я только что вернулся из Кузни. Я падаю в вихрящиеся бездны Сарыновых глаз; падаю, падаю... Меня выворачивает наизнанку.
Тогда? Сейчас?
Нет!
Битисит или боотур, я не желаю сопровождать удаганку в ее путешествии! Дрожу, кусаю губы, ковыляю спиной вперед. Каждый шаг — мучение, подвиг...
Уши! Надо зажать уши!
Прижимаю ладони к ушам. Разворачиваюсь, восстанавливая естественный порядок движения, обычный ход времен. Бегу в темноту. Мальчик? Юноша? Взрослый?! Сегодня? Позавчера? Что-то разладилось в Юрюне Уолане, как в механизме оси миров. Лязгаю, скриплю, хриплю. Кашляю, спотыкаюсь. В спину колотят вскрики бубна, норовят сбить с ног, опрокинуть. Нет, это время. Догоняет, толкает. Виснет на плечах, цепляется за ноги. Нет, это меня догнал взгляд дяди Сарына. Это от него меня дергает невпопад. Расширюсь, усохну; кишки — в узел, в голове кишат черви...
Прочь, прочь!
Бубен глохнет, стихает, отпускает.

2
Три глаза, шесть рук и котлы на треногах

— Да будет стремительным твой полет! Куда летишь-то?
Я на них и правда едва не налетел. А как увидел, кто передо мной... Почему не забоотурился, сам не знаю. Ладони от ушей отнял, а в них — в ушах, не в ладонях! — эхо застряло. Эхо бубна Чамчай. Потому, наверное, и остался усохшим. Бубен помешал.
— Зубы все на месте? — участливо поинтересовался тот, что верхом.
Сперва померещилось: они оба верхом. Один — на коренастом быке, чьи бока отливали медью, а рога покрывала короста ржавчины. Второй же... Алаата! Второй — сам себе и конь, и всадник! Шесть ног, шесть рук, три башки срослись затылками...
— Свои считай! — огрызнулся я. — Помочь?
— Эй, приятель! — хозяин быка примиряющим жестом выставил руки вперед. Руки у него были длиннющие не по росту. — Не кипятись! Я из лучших побуждений! Если с зубами беда — обращайся. Гнилые вырву, новые вставлю! Сталь, полировка, любо-дорого...
— Быку рога полируй! Вон, заржавели...
Треглавец расхохотался в три глотки:
— Эк он тебя, Тимир! Отбрил, молодец! Юрюн Уолан, надо полагать?
— Я-то Юрюн! А вы кто такие?
— Тимир Долонунгса́, — представился всадник. Кроме длиннющих рук, у него имелся третий глаз: аккурат посередине лба. — Кузнец, дантист, на все руки мастер!
— Это я на все руки мастер, братец! — треглавец развел в стороны шесть рук и сделался похож на огромного паука. — Алып Хара Аат Могойдоон. Что колдун — правда-истина, а что змей, так это завистники приклеили. Зови меня просто Алып, по-родственному.
— По-родственному?!
Ненавижу пауков, и вам известно, почему.
— Ага!
Они заговорили хором, перебивая друг друга:
— Уот — наш брат...
— Чамчай — сестра...
— У вас с ней свадьба...
— Зятёк! Дорогуша!
— Счастье! Уруй-айхал!
— Радость! Уруй-мичил!
И оба ухмыльнулись. Насмешничают? Может, и так, но придраться не к чему. Вспомнились слова Чамчай: «Ты ждал, он меня тебе представит? Ножкой шаркнет? Родословную зачитает?!» Эти ножками не шаркали, зато представились честь по чести. Не Уоты, нет. Совсем не Уоты...
— Куда ты летел, зятёк?
— Нас встречать?
То, что я удирал от бубна, им знать ни к чему. А вот куда я в итоге забежал? Пещера-громадина: три десятка домов — наших, типовых — влезет, и еще место останется. Потолок — из лука не добьешь! — тонул в мерцающей зеленоватой мгле. Лишайник, небось. Чем ниже, тем ярче разгоралось мягкое сияние, исходившее, казалось, прямо из стен. Или это светился сам воздух?
Внизу, где мы стояли, было светло, как днем.
Кругом громоздились причудливые каменные сосульки. Одни росли из пола, другие свешивались со стен и потолка. Великаны и карлики, одиночки и целые заросли. Бирюза и малахит, багрянец и охра, снежная белизна, бурая ржавчина... По сосулькам стекала вода, в ней отражался колдовской свет, искрясь россыпями драгоценных камней. Пещеру наполнял неумолчный звон капели. Кое-где верхние и нижние сосульки срастались в единые столбы. Будто намекали: союз Вышних Небес и Кэтит Ютюгэн? Почему бы и нет? Мы срослись — и у тебя все срастется. Женишься на Чамчай...
— Нравится?
Я не удивился: привык, что у меня на лице все написано.
— Ага.
— Свадьбы отгуляем — еще и не такое покажем!
— Чувствуй себя как дома!
— Это ваш дом? Вы тут живете?
— Мы тут едем.
— Кто едет, а кто и идет.
— Откуда вы про свадьбы узнали?!
— Уот передал.
— Через дедушку Сэркена.
— Пригласил...
— Поехали уже, что ли?
— Это ты — поехали. А мы с Юрюном пешочком...
Оказывается, я, пока бежал, успел основательно углубиться в пещеру. Вон зверь застыл: морда гладкая, бело-желтая. Лапы оплыли, в пасти отблескивают клыки. Вон из стены лицо выпятилось: бородатый старик, трещины-морщины. На дедушку Сэркена похож, только борода зеленая, будто мхом поросла. Под дедушкой булькал котел, плотно закрытый крышкой. В такой Уота целиком запихнуть можно! Котел покоился на раскоряченном суставчатом треножнике. А вон еще! Справа, слева: большие, поменьше, совсем крохотули. Черные, шершавые; медные, гладкие; серебряные, блестящие... На некоторых теплились огоньки-светляки, как на нашем камельке.
Я хотел спросить о котлах Уотовых братьев — они местные, должны знать — но не успел.
— Вечно он опаздывает, — проворчал Тимир.
— Ну да, — поддержал Алып. — Обещал встретить...
— Забыл. Дырявая башка!
— А вот и не забыл! Не забыл! Уот помнит!
К нам бежал большой черный адьяраяй с улыбкой от уха до уха.
— Уот всё помнит!

3
Женитьба — дело серьезное

— Я тебе друг, — сказал Уот. Из его единственного глаза вытекла мутная слеза. Сползла на щеку, скатилась к подбородку, упала. — Я тебе брат. Ты мне зять. Обними меня!
И добавил с чувством:
— Кэр-буу!
Ну, я обнял. Если честно, я полагал, что объятия дадутся мне с бо̀льшим трудом. Во-первых, я слишком хорошо знал, как смертоносны объятия Уота Усутаакы, Огненного Изверга. По сей день едва вспомню, и тело начинает ломить. Во-вторых, сложно обниматься с адьяраем, чья рука раздвоена в локте. Ладно, это еще ничего, с его-то предплечьями! Опять же можно сграбастать обнимаемого под мышку... Но в-третьих — и в-главных — я чуял подвох. Вряд ли Уот собрался обмануть доверчивого Юрюна Уолана и торжественно придушить его на глазах своих братьев. Ну да, нарочно созвал родню, чтобы меня прикончить! Уот желал зятю добра, готовил ему — мне! — подарок, который до поры держал в тайне, и это было опасней всего.
— Невеста! Тебе обещали...
Нет, вы не ослышались. Вот что объявил Уот, когда я, изрядно помятый, вырвался на свободу.
— Невеста, дьэ-буо! Жаворонок! Тебе обещали, да.
— Ага, — осторожно кивнул я
В то, что Уот решил вернуть мне дочь дяди Сарына, я не верил ни капельки.
— Мне обещали, да, — гнул свое адьярай. — Обоим обещали. Нам обоим, да.
— Угу. Обещали.
— Хочешь, убьем Сарына?
— Не хочу.
— И я не хочу, — согласился адьярай. — Оба не хотим, хыы-хык! Оба честные, добрые. Умные! Мы оба, невеста одна. На обоих не делится?
— Не делится.
— Делится! — торжественно возвестил Уот. — Делится, буйа-буйа-буйакам! Ты умный, я умнее. Правда, Тимир? Правда, Алып?
Братья переглянулись:
— Правда, Уот.
Ох, и не понравился мне их ответ! Думаете, они подсмеивались над простодушным Уотом? Ничуть не бывало! Вся троица в сговоре, клянусь...
— Вот, — Уот очертил в воздухе контур женской фигуры. — Жаворонок.
Я молчал.
— Как делить? Ночь я, ночь ты?
— Подеремся, — вздохнул я.
— Подеремся? Я тебя убью, и буо-буо! Не нравится?
— Не нравится.
— Молодец! И мне не нравится. Не делится?
— Нет.
— Делится! Смотри сюда...
Он еще раз изобразил женский контур:
— Вот как делится, — ребро Уотовой ладони рубануло поперек, на уровне талии. — Р-раз! Делится! Нас двое? Невест двое! Две половинки, гыы-гык!
— Ты решил ее убить?!
— Убить? Нашу невесту? Глупый зять, голова с кулак! Алып, объясни ему...
— Режем пополам, — громко топая своими чудовищными ногами, Алып подошел ближе. — Верхняя половина, нижняя половина...
— Мне нижнюю! — напомнил Уот. — Детородную!
— Хорошо, не ори... Ему нижняя, тебе верхняя. И не надо нам рассказывать, что отдельно половинки не живут! Без тебя знаем. Живут, но недолго. Вот пока они живут, мы берем Куо Чамчалын...
— Чамчай?
— Нет, Чамчалын. Есть у нас на примете одна подходящая особь...
— Кто?!
— Женщина. Для тебя, зятёк, важно, что женщина, остальное побоку. Страшненькая, но это чепуха. Любоваться ты будешь верхней половинкой своей жены, а с нижней у Чамчалын всё путём. И каким путём! Ты уж поверь, я знаю, что говорю. Так вот, режем мы Жаворонка с Чамчалын...
— Мы?
— Я с Тимиром. Тебе, извини, я это дело не доверю. А Уоту — тем более! Режем, сшиваем, ждем, пока очухаются. Уоту — верх Чамчалын, низ Жаворонка. Тебе — низ Чамчалын, верх Жаворонка. И живете вы долго и счастливо...
— И умрете в один день, — расхохотался Тимир.
— Шутишь?
— Насчет «в один день»? — Тимир подмигнул третьим глазом. — Шучу. Умрёте, как получится. А насчет «долго и счастливо» — чистая правда. Ты не переживай, дружище, нам не впервой. Видал, как Алып себя перекроил?
Я внимательно посмотрел на Алыпа. Алып ответил мне ослепительной улыбкой. В улыбке – во всех трех улыбках! — чувствовалась опытная рука Тимира-зубодера.
— Ты что, — спросил он, — думал, я таким родился?
— Нижний мир, — я пожал плечами. — Он еще и не так перекроит.
— Так, да не так. Уот тебе про нашу маму рассказывал? С ногами у нее беда. Еле ходит, больше лежит. А я в маму пошел, с рождения. В смысле, не пошел. Ну, ты понял. Тимир меня на закорках таскал, потом бычка подобрал, смирного. Я в седле сижу, одной рукой за переднюю луку держусь, второй — за крюк сбоку. Узда в зубах... Спина болела — кошмар! Остобрыдло мне это дело, я Тимиру и говорю: давай, а? Стали мы пробовать...
Я еще раз оглядел Алыпа с головы до ног. С трех голов до шести ног. Две — подпорки. Две с копытами. Две — багры. Я бы на таких давно шею сломал, а Алып еще и приплясывает! Ага, Нижний мир, обычное дело: скалы, пропасти, реки огня. Копытами скачешь, подпорками упираешься, баграми цепляешься. Разумно!
— Ты не волнуйся, — Алып ошибочно истолковал мое внимание. — Сошьем в лучшем виде. Ты, я вижу, парень славный, честный. И на Уота хорошо влияешь. Ишь, какой он с тобой усохший сделался! Невестой делиться вздумал, а? Да он сроду ничем не делился! Все в одну морду жрал, красавец...
— По справедливости, — Уот набычился. В словах брата он усмотрел что-то обидное. — Обоим обещали! Юрюн зять, слабак. Пусть обоим достанется!
— Чамчай! — спохватился я. — Ее-то вы спрашивали?
— Чамчай! — подхватил Уот. — Чего ее спрашивать, а? Меня спросите, да! Режем Жаворонка, режем Чамчай. Не Чамчалын — Чамчай! Я умный, я придумал! Сшиваем, и уруй-уруй! Две невесты, четыре половинки. Чамчай-Жаворонок, Жаворонок-Чамчай! Снова две невесты, гыы-гык! Две жены!
Тимир погрозил ему многосуставчатым пальцем:
— На сестре жениться нельзя! Низ — Жаворонок, верх — Чамчай? Чамчай тебе родная, нельзя...
— Можно! Половина сестры? Значит, жена двоюродная!
— Ну, ты мудрец...
— А то! Голова — во! Детородная часть — не сестра, буо-буо! Дети здоровые пойдут, да?
— Пожалуй...
Удачно складывается, подумал я. Если мне от Жаворонка — верхнюю половинку, тогда я при виде ее не стану лишний раз боотуриться. Дядю Сарына мы как-то уболтаем. Сарын умница, он поймет. Лишь бы Чамчай согласилась... Арт-татай! Да что же это я? Меня что, уговорили?! На чьей я стороне?!
Грохот был мне ответом, немыслимый грохот. Казалось, небеса возмутились мерзостью Юрюна Уолана, и земля пришла в ярость, и все они рухнули прямиком в Нижний мир, желая покарать мерзавца. Свод пещеры содрогнулся, бездны под ногами зашлись в диком хохоте. Сосульки дождем летели вниз, разбиваясь оземь, друг об друга, о крышки булькающих котлов. Каменные брызги: бирюза и малахит, багрянец и охра...
Родичи. Шурины.
Слабаки.
Спасу!
Боотур в доспехе, я заключил Тимира и Алыпа в объятия, прикрыл от смертельно опасных обломков бронированной спиной. Я мало что соображал, уж поверьте, и ничего не боялся в отношении себя, но братья Уота не были боотурами, и мой порыв, к счастью, уберег их. А там, где мне не хватило размаха рук — Тимир даже не слез со своего быка! — там горой встал Уот Усутаакы. Мы стояли в позе, достойной насмешки, как если бы в Алыпе с Тимиром заключалась наша единственная надежда решить вопрос с двумя невестами, кряхтели от ударов по плечам, лопаткам, шлемам, и грозно вскрикивали, отпугивая неведомого врага.
Дождь кончился. Лишь громовые раскаты, стихая, ворочались в отдалении.
— За мной! — гаркнул Уот.
И понесся первым. Сперва я решил, что Уот удирает от гнева земли и небес, и ошибся. Уот бежал туда, откуда несся рокот.

4
Рассказ Айыы Умсур, Вышней Удаганки, старшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о гостях, которых не ждали, и страусах, которые не ко времени

При виде всадника я поняла, что из сонма живых существ, обладающих разумом и волей, меньше всего я ожидала увидеть здесь именно его. При виде спутницы всадника, сидящей перед ним в седле, стало ясно, что я ошиблась. Увидеть здесь ее я ожидала еще меньше.
— Айталын! — вскрикнула мама за моей спиной. — Что ты тут делаешь?
Я пожала плечами:
— Неверный вопрос. Надо спросить, что тут делает Нюргун. Или ты думаешь, что это она притащила его на Восьмые небеса?
— Да, — согласилась мама. Мой сарказм она пропустила мимо ушей. — Это она его притащила. Все вокруг пляшут под дудку твоей младшей сестры, Умсур. Боюсь, Нюргун — не исключение.
Айталын спрыгнула на землю:
— И ничего я его не тащила! Меня похищали! Меня два раза похищали! Нюргун меня спасал, а потом спал, а потом...
— Хватит, — оборвал ее Нюргун. — Время.
— Что время? Что?!
— На исходе.
Он спешился. Мама старательно притворялась, что не замечает, как выглядит ее блудный сын. Я же, напротив, рассматривала Нюргуна без стеснений. Бледный, исхудавший. Лоб в крупных каплях пота. Глаза запали, горят темным огнем. Под глазами — синяки. Губы обметало: трещинки, шелушение. Жилы набрякли, вылезли наружу. Поминутно сглатывает, дергает кадыком, словно его тошнит. Еле держится на ногах, вот-вот свалится в обморок. В сон? Выдохся после боя с Эсехом? После двух боев подряд?! Айталын сказала, ее дважды похищали... Что ты сейчас сделаешь, брат мой? Упадешь без чувств — или начнешь крушить все вокруг?! Я посмотрела внимательнее, так, как умеют удаганки, и зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать. Испугаю маму с Айталын, возись с ними потом...
Вместо сердца у Нюргуна была черная дыра.
На миг мне показалось, что мы втроем сейчас рухнем туда и сгинем навеки за горизонтом событий. Но время шло, ужас — дикий, первобытный — отпускал меня, и я разглядела, что Нюргуново сердце — все-таки сердце, на прежнем месте. Дыра была маленькая, в митральном клапане. Биение сердца хоть и не останавливало, но худо-бедно сдерживало ее расширение. Это вынуждало сердце биться чаще, словно Нюргуна трепала лихорадка.
— Тебе надо поспать, — сказала я с решимостью, две трети которой следовало бы назвать притворством. — Ты себя загнал до полусмерти. Иди ляг, я постелю тебе постель.
— Время, — повторил Нюргун. — Нельзя.
— Чего тебе нельзя?
— Юрюн. Ждет.
И как обухом между глаз:
— Идем к столбу.
Черная дыра увеличилась при упоминании столба. Еще бы! Не думаю, что для моего брата существовал более ненавистный предмет. То, что я звала осью миров, Нюргун звал пленом, изгнанием, предательством, мукой мученической. Вам известны худшие слова?
Произнесите их и не ошибетесь.
Тысяча боотуров, ринься они на Нюргуна в конном строю, не заставили бы его вернуться к столбу. Словно распятый на кресте, он провел здесь тридцать три года — вечность борьбы и бессилия. Кто захочет вернуться на крест? Тысяча боотуров отступили бы, а может, пали в бою, но был один, кто совершил невозможное. Лишь Нюргун мог вынудить Нюргуна доброй волей вернуться в железную гору, и он это сделал.
Нет, не один. Юрюн тоже был способен на это.
— Веди его к столбу, — сказала мама.
— Ему нужен сон!
— Он не уснет. Его проще убить, чем уложить спать.
— Убить? Это он и делает.
Мы говорили о Нюргуне так, словно он находился за сто небес отсюда. Нюргун не обижался. Ждал, каменный в сравнении с беспокойной, приплясывающей на месте Айталын. По-моему, он заранее предвидел наше упрямство, возражения, споры — и отмерил им строго определенный срок. Превысь мы этот срок на секунду, и Нюргун без объяснений ушел бы во чрево горы сам, даже не оглянувшись на нас.
— Страус, — вдруг сказала мама.
— Страус?!
— Вы не страус, чтобы уткнуться в бренное. Как там дальше? Забыла, все забыла, голова дырявая! Килограммы сыграют в коробочку, вы не страус, чтобы уткнуться в бренное...
Я перепугалась насмерть. Только безумной мамы мне не хватало!
— Вспомнила! «Вы не страус, чтобы уткнуться в бренное, умирают — в пространстве, живут — во времени...»! И еще в начале: «Живите не в пространстве, а во времени, минутные деревья вам доверены...» Веди его, Умсур. Ты же не страус? Пусть делает то, что хочет. Достаточно мы выбирали за него. Хватит, навыбирались.
— Голова кружится, — пожаловалась Айталын. — Идем, а?
— Куда?
— Куда-нибудь. Нюргун, ты куда хотел?
Я и забыла, что гора вращается. Привыкла, сжилась. И мама привыкла, пока гостила у меня. Нюргуну, тому вообще плевать. Бедная девочка, голова у нее кружится, два раза похищали, братья идиоты...
Повалил снег. Косые полосы зачеркнули мир. Слоистый край небес сожрала белая пелена: вскипела, сбежала из котелка, пеной упала вниз. Изо рта Нюргуна вырывались клубы пара. Мой брат стоял на краешке скального карниза, спиной к пропасти. Упасть он не боялся. Если он не побоялся вернуться к столбу... Левой рукой Нюргун бездумно похлопывал коня по холке. Снег падал на спину вороного; таял в воздухе, не долетев до всадника.
— Все, — подвел Нюргун итог. — Пора.
Он сделал первый шаг, второй, третий. Айталын вприпрыжку побежала рядом, ее догнала мама. Я опомнилась последней, но пошла первой, обогнав их. Пока мы погружались в недра горы, идя тропой, знакомой мне до мельчайшей выбоинки под ногами, я размышляла о том, что Нюргуну все-таки удалось повернуть время вспять. Этим путем мы выводили его наружу, сразу после освобождения. И вот нате вам! — возвращаемся обратно, как если бы события дали задний ход. Для полного сходства нам следовало бы идти спинами вперед. Нет, в тот раз мамы с нами не было. И Айталын не было. Был Юрюн, и я заплатила бы любую цену, чтобы Юрюн сейчас тоже шел вместе с нами...
Мы выбрались к механизму.
— Здесь, — Нюргун указал рукой на верчение колес и качание маятников. — Так быстрее.
И я ужаснулась, потому что стало ясно, что он собирается сделать.
— Айталын!
Я хотела обнять младшую сестру, прижать лицом к своей груди. Зачем ей смотреть на самоубийство брата? Я хотела, я даже потянулась, но Нюргун отстранил меня.
— Обещал защищать, — виновато произнес он. — Должен.
— Не волнуйся. Тут она в безопасности.
— Нет. Крадут. Все время крадут.
— Я присмотрю.
— Нет.
— Что нет? Меня недостаточно для ее защиты?!
— Защищай маму.
Он подхватил Айталын на руки и прыгнул вниз.

5
Падший ангел

Камень. Кулак!
Бац!
Камень. Кулак!
Бац!
Камни. Град. Успею!
Кулаки. Локти. Колени.
Кэр-буу!
Успел. Вдребезги.
Слабак? Кто слабак?
Я слабак?!
Хыы-хык!

Давным-давно, когда Нюргун стоял у столба, терпеливо дожидаясь освобождения, а Юрюн Уолан сидел на лугу, слушая дудку дяди Сарына, кое-кому довелось услышать не только дудку. «Сидишь? — спросил Сарын-тойон. В тот день он был настроен поболтать о пустяках, то есть обо мне. — Уши развесил? Ну, сиди, сиди, грей зад. Знаешь, кто тут сиживал до тебя?» Кто, спросил я. «Уот, дружок. На этом самом месте. Представляешь? Я играл ему плясовую, когда нас прервали крайне невежливым образом. Ох, и громыхнуло!» Кто, спросил я. «Твоя драгоценная семья. Нюргуна, понимаешь ли, сбросили с неба в железную колыбель. Надеялись переделать...» А я, спросил я. «А тебя, дружок, еще и в проекте не было. Нюргун упал, и мир сделался погремушкой. И в небе кружил белый стерх.» Умсур, кивнул я. «Да, Умсур. Небо за твоей сестрой трескалось, из щелей лез брусничный сок, и я понимал, что уже никогда не будет, как раньше.»
Сыграй мне, попросил я. Плясовую. Если честно, я не хотел слушать плясовую, но слышать о падении Нюргуна мне хотелось еще меньше.
«Нет, — сказал дядя Сарын. — Я сыграю тебе сонату ля минор. Великая соната, дружок! Во второй ее части земля треснула, и наружу полез Уот. Надеюсь, сейчас этого не произойдет. Обычно мне не хватало цифрованного баса, но Уот... Обойдемся без баса, ладно?»

Камень. Щит!
Камень! Колотушка!
Камни. Град. Гыы-гык!
Щит. Колотушка. Щит.
Успел.
Я слабак?!
Берегу шуринов. Зять.
Дьэ-буо!

Земля рожала трудно, болезненно. Чрево ее содрогалось, выталкивая нас наружу; схватка шла за схваткой, с пугающими, неравномерными перерывами. По стенам змеились опасные трещины, каменные небеса сплевывали концы сосулек, похожие на наконечники копий. Острая крошка секла лица Тимира с Алыпом. Против крошки мы были бессильны. Что я мог? Рубить крошку мечом? Долбить палицей?! Мне оставалось разве что пыхтеть на бегу, сдувая часть кусачего подземного гнуса в сторону, не позволяя ему напиться заветной крови. Когда наступала тишина, ни я, ни Уот не торопились усохнуть. Время, потраченное на облачение в доспех, грозило смертью Уотовым братьям, которым, в отличие от нас, не повезло — повезло?! — родиться сильными.
— Нюргун, — хрипел Уот. — Нюргун!
Братья переглядывались. Им было невдомек, отчего Уот поминает Нюргуна. Хочет подраться? Облыжно винит в катастрофе?! Один я знал правду: адьярай вспомнил то же, что и я. Вернее, он, прямой свидетель, вспомнил давнее падение Нюргуна с небес под землю, а я вспомнил всего лишь рассказ дяди Сарына о падении. И здесь, не только в силе, Уот имел преимущество надо мной.
Падший ангел, сказал дядя Сарын, прежде чем сыграть сонату ля минор. Кто такой ангел, спросил я. Не ответив, дядя Сарын поднес дудку к губам. Уже после, закончив игру, он задумчиво произнес: «Падший? Упал, вознесся, встал у столба. Однажды спустится обратно. Забудь, дружок. Никакой он не ангел, твой брат...»

Тихо. Тихо.
Тишина.
Ворочается. Храпит.
Эхо.
Над головой колеса. С зубчиками.
Дуги, ободы. Высоко.
Прибежали?
— Чамчай!

Я усох от вопля Уота. Казалось бы, отчаянный крик адьярая — так кричит смертельно раненый — должен был толкнуть Юрюна-боотура в бой: с кем угодно, главное, в бой! Но нет, все случилось наоборот: я усох быстрей обычного, и стало ясно, что мы столпились под механизмом, в обширной зале, раскинувшейся вокруг оси миров. Запрокинув голову, я увидел карниз: с него я следил за обрядом Чамчай. Ну да, вон и грот, где удаганка била в бубен.
Грот пустовал.
— Чамчай!
Она лежала в двадцати шагах от меня. Птица эксэкю, жутковатое создание. Наверное, когда громыхнуло, она попыталась взлететь... Балбес! Куда тут взлетать? В мясорубку зубчатых колес?! Она попыталась слететь вниз, туда, где сейчас причитает и стонет, заливаясь слезами, безутешный Уот Усутаакы. Но ребристый камень догнал ее, сломал крыло, бросил оземь. В зубастом клюве клокотала пена, хвост вздрагивал, хлестал по полу. Чамчай еще жила, но я был уверен: это агония.
— Отойдите!
— Пустите нас!
Покорней ребенка, услышавшего окрик строгих родителей, я подчинился. О чудо! — Уот тоже отошел без возражений.

ПЕСНЯ ШЕСТАЯ

Тусклый серп ущербной луны
И темное солнце подземной тьмы
Повернули круг своего кольца,
Справа налево пошли.
Сумрачный Нижний мир
Закружился,
Крениться стал.
Захлестал из трещин его огонь,
Тьма сгустилась —
Черная, как смола.
Мертвая вода поднялась,
Хлынула,
Разлилась.

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Очень красивая

— Не мешайте, — велел Тимир Долонунгса.
Он склонился над сестрой. Алып присел рядом на корточки. Зрелище Алыпа на корточках могло испугать кого угодно. Они помогут, беззвучно взревел я. Вылечат! Спасут! Знать бы еще, к кому я обращался. Сила наисильнейшего из боотуров сейчас стоила дешевле гнилой шкуры.
— Братья! Помогут!
То, о чем я думал, Уот произнес вслух.
— Помогут! — окликнулся я. — Обязательно!
— Аай-аайбын! Ыый-ыыйбын!
Обеими ладонями Уот зажал себе рот и отвернулся. Я тоже хотел отвернуться — и не смог. Изломанное тело Чамчай содрогалось в конвульсиях. Удаганку корежило, она пыталась вывернуться наизнанку, принять свой обычный облик. Ночью, убивая старуху Бёгё-Люкэн, она проделала это играючи — глазом не уследишь. Сейчас же Чамчай менялась мучительными рывками, а главное, по частям. Вот затрепетало, съежилось, втянулось в тело здоровое крыло. Сломанное обвисло без сил, распласталось по полу. Оно тоже втягивалось, но медленно, очень медленно. Потекли, оплавляясь, контуры птичьей головы. Клюв погрузился в этот живой расплав, уменьшился. Передние лапы — руки?! — сделались дымными, призрачными. Задние с противным звуком скребли шершавый камень.
— Тупая сочетанная травма головы и шейного отдела позвоночника, — две верхние руки Алыпа скользили над Чамчай. Плыли в воздухе, оглаживали, не касаясь тела. — Кровоизлияние в мягкие ткани головы в левой лобно-теменной области. Ушибленная рана в этой же области...
— Закрытая травма живота. Кровоизлияние в брыжейку тонкой кишки, — третий глаз Тимира мерцал иссиня-белым, мертвенным светом. — Повреждение мягких тканей передней брюшной стенки...
— ...и внутренних органов брюшной полости, — Алып к чему-то прислушался. — Разрыв большого сальника. С развитием травматического шока и кровопотери...
— Закрытый оскольчатый перелом правой локтевой кости в средней трети...
— Кровоизлияние в корни обоих легких...
— Перестройка метаболизма на клеточном... Басах-тасах!
— Что?
— Бабат-татат!
— Да что же?!
В механизме проснулся гром. Когда он затих, стрекот сделался громче, быстрее. Механизм лязгнул, запнулся, опять защелкал — басовито, натужно. Неподалеку от нас упала черная глыба величиной с теленка, исчезла в разломе, в полыхающей зарницами мгле. За ней последовала глыба-корова, глыба-бык.
— На молекулярном уровне! Это уже не травма!
— Не травма, — согласился Алып. — Это она сама.
— Обратная мутация?
— С корректировкой фенотипа...
— Только фено?
Что они там бормочут?!
Над нами рычал и грохотал разъяренный зверь. В вышине, меж бешено крутящихся зубчатых колес, железных балок и осей, сверкали далекие молнии, озаряя механизм синими вспышками. Вниз падали не только камни. Огромные капли воды — слезы надмирного исполина — проносились мимо, расплескивались об уступы тысячами мельчайших брызг. В водяной пыли загорались и гасли крохотные радуги. Иногда вдоль стен пролетали острые осколки льда. Один такой разбился о памятный мне карниз, превратился в сверкающее крошево, затем — в пар. Вода? Лёд? Неслись раскаленные докрасна медяшки, оставляя за собой огненные следы. Грязно-бурые комья распадались на лету: осенние листья? Хлопья ржавчины?!
Зала тряслась. Шел безумный дождь. Мы с Уотом ждали, готовые в любой момент стать боотурами.
— Не знаю. Вот, смотрю, — третий глаз Тимира замерцал так, что у меня защипало под веками, будто песку туда сыпанули. — Похоже, она задействовала дополнительную кодировку...
— Чужая ДНК? Рекомбинация генома?!
— Быстро! Слишком быстро...
— Процесс вышел из-под контроля.
— У нее и без травмы было мало шансов. А теперь...
— Что ж ты так, сестренка?
— Зачем?!
Чамчай хрипела и менялась. Заходилась в жутком кашле и менялась. Дрожала всем телом и менялась, менялась, менялась. Алып с Тимиром заслонили ее от меня, мне было плохо видно, что происходит с удаганкой.
— Я знаю, зачем, — сказал Алып.
Тимир кивнул:
— Я тоже. Что тут знать?
Они повернулись и уставились на меня во все девять глаз. Под их взглядами мне захотелось провалиться сквозь землю, врасти в камень, слиться со стеной. Я чувствовал себя виноватым, виноватым, очень виноватым.
В чем?!
— Подойди, — сказал Алып. — Попрощайся с ней.
Мне сказал, не Уоту.
Братья расступились. Я шагнул ближе — и в первый миг не узнал Чамчай. Хвост? Когти? Нос-пешня? Острые ключицы? Все исчезло, как не бывало. Передо мной лежала женщина. Обычная женщина, ни разу не адьярайша. Изможденная, изломанная, она едва дышала. На миг почудилось: передо мной Жаворонок! Нет, ошибся. Чамчай, ну конечно же, Чамчай...
Медленно, с видимым усилием, она открыла глаза. Карие, отметил я. Глаза карие. В жизни бы не подумал! Если раньше глаза Чамчай рдели раскаленными углями, то теперь их подернула смертная пелена. Я присел рядом, погладил умирающую по руке:
— Ты красивая.
— Врешь, — дрогнули губы. — Врешь и не краснеешь.
Я кивнул:
— Ага. Я от правды никогда не краснею.
— Врешь...
— Ты красивая. Очень красивая.
Чамчай улыбнулась. По лицу ее прошла едва заметная рябь, как по глади озера от дуновения ветра, и лицо живой стало лицом мертвой.
— Почему?!!
Мой кулак врезался в пол, кроша твердый камень. Черты Чамчай расплывались, оживали, дразнили надеждой. Я пла̀чу? Я правда пла̀чу?!
На плечо легла чья-то рука:
— Не казни себя.
— Я...
— Ты не виноват. Она сама, доброй волей...
Нет, я не понял. Тогда — не понял. Много позже мне объяснили на пальцах, рассказали и про то, что я полагал обрядом, и про кровь Жаворонка, и про убийственное решение Чамчай. И про время, которое можно повернуть вспять для отдельных, как выразились мои собеседники, процессов в организме. Можно ли оседлать бешеного жеребца? Можно. Можно ли вскочить в седло? Разумеется. Можно ли заставить жеребца пятиться задом? Да, если повезет. А если не повезет, можно сломать себе шею. «Время, — сказали мне, — переносит энергию со скоростью большей, чем скорость света. Оно может вмешиваться в события, изменяя степень их энергетичности. Но стоит допустить мельчайшую ошибку, неточность в расчетах...» О, рассказ моих чутких, внимательных, моих доброжелательных собеседников был полон сочувствия! Они думали, что знать правду — это хорошо. Балбесы! Их объяснения вспороли мне печень. Лучше бы я прозябал в неведеньи! Нельзя говорить женщинам правду. Нельзя, и все. Красивая, красивая, очень красивая! — только это и можно. Вот я и сказал это Чамчай.
Поздно. Слишком поздно...
Не знаю, сколько я сидел над ней. Встать? Уйти? Я не мог, не имел права. Никто меня не гнал. Алып с Тимиром молчали, Уот хлюпал носом. Из недр горы, надвигаясь с каждым ударом, несся грохот. Проклятый механизм? Вряд ли. Механизм притих, звук доносился с той стороны, откуда я пришел.
Шаги? Ближе, еще ближе...
Рядом.
Я встал. Я до боли сжал кулаки.
Сейчас было бы кстати кого-нибудь убить.

2
Рассказ Туярымы Куо, известной как Жаворонок, дочери Сарын-тойона и Сабии-хотун, о том, как за ней пришли

Меня редко просят о чем-то рассказать. Да я и не умею. Обычно моего мнения вообще не спрашивают. Сватают, похищают, вызволяют, и все на свое усмотрение. Когда же я принимаю решение или совершаю поступок, они оборачиваются большими ошибками.
Можно, я промолчу?
Хорошо, слушайте. Перед тем, как началось, мне стало плохо. Мне и до этого было плохо. Юрюн убежал, а я села плакать. При нем плакать нельзя: он сильный, еще решит, что я слабая. Дверь? Да, заперла на засов. Сама не знаю, зачем. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь пришел, выломал дверь и съел меня. Что там кровь? Пусть едят целиком, и никаких свадеб...
Я плакала и вспоминала то время, когда я могла из Юрюна вить веревки. Кюн притворялся адьяраем, грозил меня съесть, или того хуже, жениться, а я прыгала к Юрюну на колени и вопила: спасай! Он честно спасал. Кто ж знал, во что с годами превратится невинная игра? И я давно уже не ребенок...
Когда меня бросило в жар, я сперва подумала, что это от слез. Кровь забилась в висках, оглушая; сердце взбесилось. Наверное, я утратила разум. Почудилось, что кровь бежит в обратную сторону, что я молодею, из пленницы превращаясь в свободную, из девушки — в девчонку, в непоседу, взбалмошное дитя. Я вновь удирала в Кузню, надеясь перековаться в боотуршу и завоевать Юрюна; приезжала на смотрины Нюргуна, ссорясь с Айталын; пряталась за Юрюна и требовала немедленного спасения...
— Не надо!
Не знаю, кто, но меня услышали. И то правда, какой смысл возвращать детство, если кругом все останется прежним, взрослым: темница, засов, подземелье? Уот уж точно останется прежним! Ток крови угомонился, жар отпустил. Вся мокрая, словно после ночи, проведенной в лихорадке, я сидела на шкурах, привалясь спиной к стене, и лишь тихонько скулила. Жаворонок? Вольная птичка в небесах?
Собачонка на привязи, вот кто я.
Тут и качнуло. Тридцать хохочущих бездн рассмеялись подо мной, тридцать ликующих высей ударили в ладоши над крышей дома. Я упала ничком и вцепилась в шкуры, как если бы они были ремнями, на которых держался мир. Подвалы Уотова дома превратились в туес из бересты, подпрыгнули на тощих лапах, грозя опрокинуться, расплескать содержимое. С трудом заставив себя разжать пальцы, на четвереньках я кинулась к двери. Засов заклинило, я дергала его, выкрикивая невнятицу. Когда же, скорее чудом, чем умением, мне удалось справиться с засовом, оказалось, что дверь открывается не больше, чем на один суём. Что-то упало снаружи, привалив створку. Я обезумела от страха, но больше от сомнений. Мне хотелось бежать, бежать отсюда; мне хотелось забиться в угол и закрыть голову руками. Так и не выбрав, что буду делать, я протискивалась в щель, куда не протиснулась бы даже ребенком, и ссадины жгло огнем.
Не стыдно ли мне признаваться в этом? Нет, не стыдно.
Кажется, я визжала. Однажды мне довелось услышать, как визжит Чамчай. Клянусь, у меня получилось не хуже. Мне ответили: сперва я услышала разноголосый хор, а потом, когда хор превратился в еле слышный хрип, где-то рядом взревели так громко, что я чуть не оглохла. Рев нарастал, я визжала; мы будто состязались, кто кого перекричит. Должно быть, я начала побеждать, потому что к реву прибавился грохот. Земную ось ломали пополам: хруст, треск, лязг. Визг превратился в сипение: я сорвала голос. Грохот катился ко мне, приближался, коридоры затряслись. Выбор наконец состоялся — я забилась в угол, обеими руками растянула шкуру и загородилась бесполезным, ненадежным щитом. Да, я поступила верно. Дело не в шкуре, шкура — чепуха. Не отскочи я от двери, меня пришибло бы насмерть, когда дверь слетела с петель.
Он пришел за мной: большой, сильный. Он едва держался на ногах, но все-таки пришел.

3
Прыгнуть выше головы

Сперва я увидел тень.
Поднявшись из-за поворота, тень легла на стену: могучая, корявая, о двух головах. Замерла на мгновение; двинулась к нам. Пол ощутимо содрогнулся. И еще раз, но слабее. Гулкий тяжелый шаг — и второй шаг: скребущее, слабое эхо первого. Натужное дыхание, похожее на храп загнанного коня...
Уот набычился. Когда он сжал кулаки, я обзавидовался звуку, с которым хрустнули костяшки Уотовых пальцев. Адьярай жаждал того же, что и я. Враг! Враг, которого нужно убить. Выплеснуть на него боль и ярость, горе и гнев.
— Кырык! — рявкнули мы в две глотки.
Я встал рядом с Уотом. Плечом к плечу мы перекрыли проход, загородив Алыпа с Тимиром. Подземелье качнулось, мерзко заскрипела под сапогом каменная крошка. Тень выросла до потолка, нависла над нами — и сгинула, растворилась в пляске других теней.
Он явился: скособоченный, наводящий ужас. Кровь сочилась из рассеченного лба, из закушенной — прокушенной клыками насквозь! — нижней губы. Шлем — вмятина на вмятине. Сполз набекрень, еле держится. Кольчужное плетение доспеха лопнуло, топорщилось колючками разошедшихся колец — возле шеи, на ребрах, на боку. Он шел, приволакивая ногу. Правая рука висела плетью. На сгибе левой бережно, как младенца, он нес прижавшуюся к нему девушку. Всю дорогу он прикрывал ее собой. Принимал на себя удары падающих глыб. Силы его были на исходе, но если бы потребовалось, он дошел бы до Восьмых небес.
— Кюн!
Он не ответил. Грудь Кюна Дьирибинэ вздымалась и опадала. В легких булькало, сипело, клокотало. Казалось, Зайчик дышит, дышит — и никак не может надышаться. С запястья здоровой руки свисал обрывок цепи, прикрепленной к медному браслету. Обрывок судорожно подергивался, наводя на мысли о конвульсиях издыхающей змеи. Впрочем, умирая, змеи не звякают.
— Цепь? — восхитился Уот. — Порвал?!
Осунувшиеся черты Кюнова лица сложились в прежний яростный оскал: «Порвал, кэр-буу! Сильный! Самый сильный!» Оскал сверкнул и угас. Зайчик молча кивнул: «Да, порвал.» Растрачивать себя на похвальбу он боялся. Вдруг все-таки придется идти до Восьмых небес?
— Жернов?!
— С-с-с... — просвистел Кюн.
Уот возликовал:
— Сломал! Жернов сломал! Да?
— Д-да...
— Сильный! Мой шурин сильный! Не слабак, буо-буо!
Кажется, он хотел пуститься в пляс, но взгляд Уота Усутаакы упал на мертвую Чамчай, и адьярай сгорбился, усох.
— Кричала, — пояснил Кюн. — Звала.
Прыгнуть выше головы, подумал я. Это и значит — прыгнуть выше головы. Зайчик, Солнечный Зайчик! Пока ты воевал с цепями, охотился на старуху Бёгё-Люкэн — тебя все устраивало. Ты был при деле, при боотурском деле, которого тебя лишил отец. Твоя сестра кричала и раньше, но ты не вмешивался, ты был занят. Почему ты не вмешивался, парень? Не потому ли, что втайне признавал право Уота на сестру? Знал, что я не причиню ей вреда? Все изменила катастрофа. У землетрясения не было прав на Жаворонка. Цепи, жернов, любые преграды между вами, близнецы — пришел час, и преград не стало.
С опозданием я сообразил, почему Кюн не усыхает. Он и боотуром-то едва на ногах держится! А усохнет — тут и ляжет, самого нести доведется. Упрямый парнишка вырос, весь в отца...
— Шурин! Сильный!
— Сильный...
— Невесту спас! Мою невесту спас! Люблю!
От избытка чувств Уот собрался заключить Кюна в объятия — разумеется, вместе с Жаворонком! — но адьярая остановил окрик Тимира:
— Уходим!
Словно в подтверждение, в недрах механизма зародился умолкший было гром.
— Бери ее, — Алып указал Уоту на мертвую Чамчай. — И бегом наверх!
— Быстро! Выбираемся!
Я шагнул к Кюну — подставить плечо. Пол взбрыкнул так, что мы едва удержались на ногах. Я обернулся. Он стоял под механизмом, возле столба: огромный, черный, двухголовый, как тень Зайчика с Жаворонком на руках. Я видел лишь его силуэт.
Гром захлебнулся.

4
Стремительный

— Кюн!
Одна голова исчезла. От большой черной тени отделилась маленькая. В тишине, абсолютной, особенной тишине, наступившей после грохота, по камню простучали девичьи сапожки. Айталын вихрем промчалась мимо нас; кажется, она никого не заметила, кроме Зайчика.
— Кюн! Живой!
Она повисла на его бедре — выше не доставала. Это уже было, было! Кузня, Нюргун, дурнушка Куо-Куо... Осторожно, очень осторожно Зайчик опустил Жаворонка на пол, рядом с Айталын. Еще осторожнее он высвободил ногу из объятий моей сестры. Присел на корточки, скривился от боли в поврежденном колене, попытался развести руки в стороны. Не знаю, что он хотел: обнять сразу обеих? закрыть их от нас?! В любом случае, у Кюна ничего не получилось — с одной-то рукой! Тогда Кюн Дьирибинэ вздохнул, распрямился и шагнул прочь от стены. Айталын с Жаворонком, обнявшись, хлюпали носами, Зайчик стоял рядом с девчонками, хмурил брови, и было ясно: к нему сейчас лучше не соваться. Мне, Уоту, Нюргуну — кому угодно. Я не знал, на что способен этот новый, израненный, незнакомый мне Зайчик, и знать не хотел.
Плачут, удивился я. От радости, да? Все живы, вот люди-женщины и радуются. Ну да, не все живы. Только им-то что?
Вверху чуть слышно стрекотал механизм.
На миг я представил, как Нюргун скакал по зубастым колесам и вертлявым осям. Через железную кутерьму, готовую изжевать тебя в кровавую кашу. С Восьмого неба до самого дна преисподней. Прыгал с зубца на зубец, с колеса на балку, нырял в открывающиеся проемы, тяжко приземлялся на скользкую полированную медь; с лязгом вышибал из механизма град железок, а из стен — целые скалы, и они дождем сыпались вниз. И все это время — падая, прыгая, уворачиваясь — он бережно прижимал к себе Айталын, прикрывал собственным телом, потому что больше прикрыть сестру было нечем.
— Я тебя убью, — сказал я Нюргуну. — Ее-то ты зачем сюда притащил?
— Защищаю, — объяснил Нюргун.
— Что  ты делаешь?! Это, по-твоему, называется защита?!
— Да. Обещал.
— Элэс гын, — прошептал Тимир. Он тоже смотрел на механизм. — Элэс-боотур!
И запоздалым, яростным эхом:
— Убью! Я тебя убью!
Нет, это не эхо. Это Уот.
— Ты! Брата убил!
— Уот, назад!
— Убью! Тебя убью!
Куда там! Мою руку он стряхнул, даже не заметив. Гулко топоча широченными ступнями, Уот бежал прямо на Нюргуна. С каждым шагом адьярай обрастал доспехом.
— Не надо! — завопил Алып.
— Стой!
С неожиданной прытью Алып загородил адьяраю дорогу. Тимир, чьи руки вдруг сделались длинней длинного, едва успел оттащить треглавца в сторону. Уот Усутаакы, Огненный Изверг, не стал бы драться с родным братом, на что Алып и рассчитывал. Но Тимир, как и я, видел другое: набрав разгон, Уот не успел бы остановиться.
— Убью!
Враг. Враг. Враг!
— Кэр-буу!
Боль, горе и гнев Уота нашли выход.
Я закричал. Крик мой катился по кишкам подземелий, бился в стены, дробился, возвращался, а шипастая палица Уота падала на голову Нюргуна, падала, падала — и все никак не могла упасть. Она таяла снегом на летнем солнце, истекала туманом, становилась прозрачной, призрачной, бесплотной, словно ее мощь и тяжесть вливались в тело адьярая. Когда палица упала, порыв жаркого ветра растрепал волосы Нюргуна, и больше ничего.
— Хватит, — сказал Нюргун. — Не люблю.
И протянул Уоту, как мне показалось, шкурку темного соболя.
Отвергнув дар, чем бы он ни был, адьярай взревел и прыгнул на Нюргуна. Доспех втянулся в тело Уота, словно гигант решил усохнуть, но — чудо! — адьярай делался больше, больше, еще больше, теряя одежду, оставшись нагишом, как и мой брат. Они сцепились, упали, покатились по полу, продолжая расти. Вот-вот рухнут в бездонный мглистый провал...
— Не лезь! — крикнул Алып. — Задавят!
Треглавец первым сообразил, что я собираюсь делать. Разнять дерущихся боотуров может разве что женщина — или взгляд Сарын-тойона. Дяди Сарына тут не было, а про Айталын с Жаворонком я и не вспомнил, когда бросился к бойцам. А даже если бы вспомнил? Боотур среди боотуров, я несся стрелой, выпущенной в цель, плохо понимая, собираюсь я разнимать или участвовать в драке. В последний момент я отлетел назад, ударившись о стену юрты-невидимки, выросшей вокруг наших братьев. Удар оказался настолько силен, что я усох — и возблагодарил судьбу за драгоценный подарок. Останься я боотуром, я, наверное, бился бы в преграду раз за разом, пока не разбился бы насмерть.
Юрта-невидимка была прочней железа,
Два нагих борца пыхтели и возились: медленно, еще медленней... Один перестал возиться, лег на спину и остался лежать без движения. Там, где у других находится сердце, у него пульсировало черное пятно, похожее на дыру.
— Нюргун!!!
Он не шевелился. Дышит? Живой?! Грудь Нюргуна мерно вздымалась. Черная дыра нисколько не мешала дыханию. Да он же спит! Я не верил своим глазам. Кулак Уота вознесся, как всплывает водоросль на поверхность реки, и с тупым чавканьем ткнулся Нюргуну в живот. Боотуры так не бьют. Даже дети так не бьют. Нюргун продолжал спать, тихонько посапывая. Глух, слеп, беспомощен, мой брат продолжал сражаться. Не в силах защититься, ответить тычком или пинком, он бился чем мог. Спящий, он тащил Уота в сон: на глубину, в стоячий омут, в густой ил, вязкий и прожорливый. Судороги адьярая, пытающегося вершить насилие, стихали, делались вялыми, дремотными.
Я пнул стену юрты-невидимки: бесполезно.
Уотов кулак утонул, чтобы больше не всплыть. Единственный глаз адьярая закрылся, нос засвистел, изо рта хлынула волна храпа. Юрту заволокло туманом, но храп быстро разогнал седую пелену, и нам открылось небывалое.

5
Меня обманули!

Я ожидал увидеть что угодно. Волшебный канат Халбас-Хара, пляшущий над огненным морем Энгсэли-Кулахай. Небесный горный проход Сиэги-Маган-Аартык. Божественную гору Кюн-Туллур. Вышнюю бездну Одун. Вонючую, сплошь обледенелую тропу Муус-Кюнкюйэ. Перевал Кэхтийэ-Хан, ведущий на землю от кочевий верхних адьяраев. Клык чудовища в темной бездне. Вертящийся остров в белесой пустоте. Нет, про остров и клык мне позже рассказала Умсур, вспоминая битву Нюргуна с Эсехом. Короче, я ждал чудес, невиданных земель, убийственных дорог.
Алатан-улатан!
Отлетели, оторвались девять журавлиных голов!
Действительность опрокинула все мои ожидания навзничь. Да что там! Она навалилась сверху и, сладострастно ухая, принялась мять ожиданиям толстые загривки. В юрте, куда нас не пускали, вокруг боотуров, спящих мертвецким сном, сгущался, обретал форму другой сон — мой, давний, памятный. Я видел его зимней ночью, перед тем, как Нюргун ушел в тайгу добывать лося. Ну да, конечно, все так и было! Все так и есть! Мой брат уже лежит не на голых камнях, а на ороне, застеленном чудо-покрывалом — белым, тонким, прохладным, словно вытканным из первого снега. Запястья и лодыжки Нюргуна охватывает липкая лента. Он вздрагивает: это все, на что Нюргун сейчас способен, желая свободы. В жилах брата торчат иголки, от них к рыбьим пузырям, висящим на безлистых деревцах, убегают тонкие шнурки. Сбоку, в трех шагах — окно, и за окном цветут кусты, бесстыже вывалив на ветер лиловые и желтые грозди.
— Господи! — прохрипел Тимир. — Аппарат искусственной вентиляции легких! Не думал, что еще увижу его когда-нибудь...
В голосе зубодера дрожала нежность. На глаза Тимира Долонунгсы навернулись слезы, скатились по щекам. Казалось, он говорит о блудном сыне, который сгинул в дремучем лесу, был оплакан, считай, забыт, и вот нате вам! — вдруг взял и вышел к стойбищу родителей.
Тимир бормотал что-то еще, но я уже не слушал его. С раскрытым ртом я глядел на то, что в моих снах — да и в жизни, право слово! — было колоссальным, а стало маленьким. Над Нюргуном, прикрепленная к потолку сетью ремней, сплетённых из металла, висела железная гора. Скрученная по ходу солнца на манер березовой стружки, сверкая полировкой, размером с колыбель для человека-мужчины, если бывают такие колыбели, или с зимнюю шапку великана, если вам так проще, гора поворачивалась. В ее блеске отражались мы все, хотя это было решительно невозможно. Я, Нюргун, Умсур, Айталын, Мюльдюн-бёгё, папа с мамой; Уот, Тимир с Алыпом, живая — Белый Владыка! живая... — Чамчай; няня Бёгё-Люкэн жует лепешку с мясом, дедушка Сэркен в задумчивости грызет перо, хмурится мастер Кытай, играет на дудке дядя Сарын, смеется тетя Сабия... Нас приклеило к сверкающей горе на веки вечные: Алып-Чарай, Волшебная Боотурская Слизь, держала на славу.
— Нюргун! — позвал я.
Я не надеялся, что он услышит меня. Мне просто хотелось, чтобы гора остановила свое вращение, или хотя бы отпустила нас на волю. Я звал Нюргуна, как мальчишка в беде зовет старшего брата; впервые я звал Нюргуна на помощь.
— Нюргун?
Нет, это не я. Это Уот.
Адьярай лежал на спине, похож на сопку в ночи, но мне показалось, что он встал. Тень, в которой смутно угадывался Уот Усутаакы, нависла над ороном, где покоился мой брат. Верхняя часть тени, от плеч до макушки, легла на вращающуюся гору-колыбель. Гора не остановилась, но блеск потускнел, угас. Наши отражения утонули в тени, ушли вглубь, кто куда, получили временную свободу. О помощи я просил Нюргуна, но выполнил мою просьбу Уот; выполнил, ничего не зная о просьбе.
— Боотур? — спросил Уот. — Самый Лучший?
От его вопроса сон вздрогнул и переменился. Перемена вернула нас в Кузню, на перековку Нюргуна, когда мой брат плавился в горне, страдал на наковальне, а я держал будущего боотура клещами, ужасаясь тому, где я нахожусь и что делаю. Вот и сейчас в юрте-невидимке заморгали бельма удивительных коробов. В писке кусачей мошкары зазвенела тревога. Искрами вспыхнули светляки: зеленые, желтые, красные. Духи во вьюжных одеяниях — откуда и взялись? — гурьбой кинулись к Нюргуну:
— Скорее! Разряд!
— Адреналин!..
— Самый Лучший?
Духи не слышали Уота. Они столпились у орона, закрыв Нюргуна от моего взгляда. Я видел только Уота, храпящего на камнях, и Уота, возвышающегося над духами.
— Боотур? — голос Уота был голосом ребенка, у которого отняли мечту всей его жизни. — Да он же калека! Меня обманули!
Я задохнулся. Слова адьярая копьем пронзили мое сердце, мечом рассекли печень. Лучше бы я погиб в Уотовых объятиях! Никогда в жизни я не слышал ничего более обидного. Они там, вдвоем, не считая духов, и адьярай смеет!.. Меня держат как раба-подставку — за стеной, под открытым небом, не пуская в юрту, а Уот там, с Нюргуном, и адьярай смеет!.. Я, тот, кто спас брата из плена, кто пошел против семьи, и вот я изгнан из проклятого сна, лишен возможности вмешаться, а Уот Усутаакы стоит у Нюргунова ложа, и он еще смеет?!
— Калека! Калека!
Уот рыдал, не стесняясь:
— Дохлятина, кэр-буу! Обманули!
— Замолчи!
— Калека! Ложь, наглая ложь...
— Захлопни пасть!
— Калека!
— Убью!
— Обманули! Ыый-ыыйбын!..
— Плохой! Плохой! Очень плохой!
Должно быть, мое сердце тоже превратилось в черную дыру. Оно подкатило к горлу, прервало дыхание, болезненными толчками громыхнуло в ямочке между ключицами. Я схватился за грудь, вырвал предательское сердце, не позволяя ему оглушить меня жалостью; сжал в кулаке, как сжимают рукоять меча. Большой, сильный, закованный в доспех Юрюн-боотур, я бил этим кулаком в стену юрты-невидимки, давая клятву, что пробьюсь или умру.
— Калека!
— Убью!
Хрустела прозрачная стена, отделявшая меня от спящих. Хрустел кулак. Еще недавно я завидовал хрусту, с каким сжимает кулак Уот Усутаакы. Пусть он мне завидует! Преграда? Если Зайчик сломал жернов, чтобы выйти, то Юрюн сломает волшебную завесу, чтобы войти. Любой ценой, да. Кровь из носу я должен был отомстить адьяраю за смертельное оскорбление.
— Обманули!
— Убью!
Уот захрипел. Наверное, одно из моих «убью!», чудом прорвавшись в юрту, садануло адьярая под дых. Уота выгнуло дугой. Он бился на полу, словно рыба, выброшенная на берег лесным дедом. Лицо его побагровело, веки открылись, единственный глаз вылез из орбиты вареным яйцом. Нюргун спал, как ни в чем не бывало, удерживая своего пленника в цепкой хватке сна. Я же каждым новым воплем, каждым ударом кулака в преграду вышибал из беспомощного Уота дух.
— Калека? Мой брат?! Убью!
Колыхнулись духи во вьюжных одеяниях:
— Скорее! Разряд!
— Адреналин!..
Буран вскипел, сместился от Нюргуна к Уоту, сгинул. Из снежной метели донесся еле слышный возглас: «Мы его теряем!..» Когда все успокоилось, они по-прежнему лежали рядом на камнях: спящий и мертвый.
Усыхая, я отступил назад. Я знал, что преграды больше нет, но боялся сделать шаг к ним. Я, боотур, боялся. А что? Обычное дело.
— Дай сюда, — сказал Тимир.

6
Жизнь и смерть Уота Усутаакы

Он взял меня за руку.
— Что? — не понял я.
— Дай, говорю.
Медленно, палец за пальцем, он разжал мой кулак. На ладони лежали обломки свистульки. Кэй-Тугут, олененок, подаренный мне Уотом. Голова с рожками уцелела, все остальное размололо в крошку. Я чихнул, и бо̀льшую часть Кэй-Тугута сдуло с ладони, как пепел от костра.
— Дай сюда, — повторил Тимир.
Он мог бы взять остатки свистульки без спросу, но опасался, что я опять забоотурюсь.
— Вот...
Тимир вертел рогатую голову, осматривая ее со всех сторон. Третий глаз зубодера мерцал, тек иссиня-белым светом. Лоб Тимира усеяли крупные капли пота.
— Что там? — спросил Алып.
— Душа.
— Какая душа?!
— Первая, материнская. Этот болван...
Тимир глянул на коченеющего Уота, почесал нос и исправился:
— Наш брат вложил свою материнскую душу в эту свистульку. Лучшего места для нее он не нашел. Спроси меня, для чего он это сделал, и я отвечу: не знаю.
— Украл? — Алып повернул ко мне два лица. Третье продолжало смотреть на Тимира. — Ты украл ее?
— Подарок, — сознался я.
— Уот? Тебе? На свадьбу, что ли?!
— Давно подарил. Пятнадцать лет назад. Мы у дяди Сарына гостили, праздновали. Эти родились, — я кивнул на Зайчика с Жаворонком, — их и праздновали. Мы с Уотом ночью, на арангасе... Он про вас рассказывал, про семью. Хвастался, гордился. А потом взял и подарил.
— Зачем?
— Не знаю. Я в нее свистел. А он со мной заговорил. Сказал, где Нюргуна держат. Ему Чамчай сказала, а он мне...
Сердце вернулось на прежнее место. В нем торчала ледяная игла. Их нет, их обоих больше нет. Уота и Чамчай — нет. Кажется, я убил их. Как? Как мне это удалось?! Я боотур, мое дело убивать...
— Он не врет, — пробормотал Тимир. — Алып, он говорит правду...
— С чего ты взял?
— Он не краснеет. Такие, как он, всегда краснеют, если врут...
— Уот дал ему свою материнскую душу? Просто так?!
— Не просто так. Хитрый замысел, Алып. Ты же видишь, какой это был хитрый замысел... Мальчик, — Тимир с сочувствием хлопнул меня по плечу, — ты ведь мог убить его в любой момент. Сегодня, вчера, пятнадцать лет назад. Зачем ты спускался в Нижний мир? Жизнь Уота Усутаакы висела у тебя на шее. Кому рассказать, не поверят...
Тимир дунул в вытянутые трубочкой губы олененка. Из дыры, которой заканчивалась шея, вырвалось шипение, отдаленно похожее на былой свист. Уот заворочался, приподнялся на локте. В глазе адьярая появился осмысленный блеск. Раздулись широкие ноздри, сделали первый вдох.
— Живой! — завопил я. — Живой!!!
И увидел, что Тимир с Алыпом мрачней тучи.
— Если бы, — вздохнул Алып. — Это ненадолго.
— Это так, — добавил Тимир. — Попрощаться.
— Зачем прощаться? Дедушка Сэркен пел: если вселить материнскую душу-близнеца в живое тело, пока не успела отлететь воздушная душа, ийэ-кут притянет салгын-кут...
— Вот, вселил, — Тимир еще раз дунул в обломок свистульки. — Притянула. Алып верно заметил: это ненадолго.
— Но дедушка! Дедушка Сэркен!
— Много он понимает, твой дедушка Сэркен...
— Калека? — шепот Уота заставил нас замолчать. — Нет, не калека...
На губах адьярая выступила кровавая пена. Когтистые пальцы скребли зерцало доспеха: казалось, Уот пытается содрать с себя боевое железо, желая глотнуть воздуха напоследок. О том, что можно просто усохнуть, он, по-моему, забыл.
— Сильный. Очень сильный. Слишком сильный...
С неимоверным трудом, кряхтя и охая, Уот повернул голову. Уперся мутным взглядом в спящего Нюргуна:
— Добей. Мечом, а?
Нюргун лежал, безучастен. Грудь его мерно вздымалась.
— Хочу, как боотур...
Убедившись, что ждать ответа от Нюргуна не имеет смысла, Уот повернулся ко мне:
— Юрюн? Добей...
Слабак, беззвучно откликнулся я. Я слабак.
— Юрюн...
Прости, не могу. Убить тебя дважды? Нет, не могу.
— Ты? Ну хоть ты...
Зайчик сгорбился, спрятался за девушек. Когда Жаворонок шагнула вперед, он потянулся, словно хотел ее остановить, но отдернул руку. Пройдя меж нами, дочь дяди Сарына встала над поверженным адьяраем.
— Усохни, — попросила она. — Пожалуйста.
— Зачем? — прохрипел Уот.
— Мой отец обещал тебе меня. Хочу увидеть того, кому он обещал.
«Посмотри на Уота! — услышал я голос мертвой Чамчай. — А ведь и он когда-то усыхал до слабака...» Жаворонок ждала, Уот молчал. Когда я решил, что он умрет, не исполнив просьбы, доспех адьярая потускнел. Истончился, втянулся в плоть. Могучее тело Огненного Изверга съежилось, уменьшилось. Раздвоенная рука превратилась в две руки, нога — в но̀ги, глаз — в глаза̀...
На каменном полу лежал человек-мужчина, по виду старше Нюргуна. Кусты бровей, высокие скулы. Тело? Я не знаток мужской красоты. Наверное, женщины сходили с ума при виде Уота. И раньше, и сейчас.
— Я запомню, — сказала Жаворонок. — Я запомню тебя таким.
— Да, — откликнулся Нюргун. — Я тоже.
Он встал над адьяраем, словно и не спал: нагой, при мече. Впервые я видел, чтобы голый боотур держал оружие. С другой стороны, я столько сегодня увидел впервые, что разучился удивляться. Тени плясали на теле моего брата, превращая его в ствол дерева, обугленный молнией. Пробуждение Нюргуна выпило из Уота последние силы. Локоть подломился, умирающий — мертвец?! — повалился набок, затем на спину, громко ударившись затылком.
— Ты просил, — напомнил Нюргун. — Я слышал.
Меч взлетел и опустился.

ЭПИЛОГ

Земля раскололась, как треть века назад.
Густая трава по краям разлома пожухла, свернулась черными колечками, обратилась в пепел. На нижних ветвях елей порыжела хвоя. Те деревья, которым не повезло оказаться слишком близко к трещине, накренились, в судорожном порыве цепляясь корнями за землю. Поблекли, сморщились желтые венчики волчьей сараны — мириады хрупких солнышек увяли, теряя блеск. А разлом ширился, бежал вперед, к луговине и через нее. В нем дышало, дергалось, пульсировало. Так бьется сердце бычка, приносимого в жертву, когда тяжелый и острый нож вспорет животному грудину...
Из разлома, торопясь, пока не закрылся, выбрались люди и конь. Конь был боотурский, перекованный, а значит, не вполне конь. Люди тоже были не вполне люди. Откровенно говоря, мы смахивали на записных адьяраев, собравшихся в набег. В набег не ходят впятером на одном коне, но разве дело в этом? Тридцать с лишним вёсен минуло со дня, когда Нюргун упал с небес под землю, а Уот выбрался из-под земли на луг. Сейчас Нюргун выбрался из-под земли на луг, а Уот остался под землей. Время завершило круг и вернулось неузнаваемым.
Короткий путь — прощальный подарок Алыпа с Тимиром. Это наши дороги, сказали братья. Их не открыть, если ты чужак. Уходите и не возвращайтесь больше. Пожалуйста, не возвращайтесь!
Вихрящееся небо Нижнего мира вдруг сделалось низким — рукой достать! Затвердело, обратилось в гранит; треснуло. Из трещины несло жаром, там бурлил и клокотал вязкий огонь. «Неужели пройдем?» — усомнился я. Пройдете, заверили братья. В чадном пекле я различил грубые, выщербленные по краям ступени, круто забиравшие вверх. Сквозь дым и гарь проглянул клочок голубого неба.
— Уходите, — повторил Тимир.
А мне послышалось: видеть вас не могу.
— Семья, — пробормотал Алып, словно это что-то объясняло. — Семья...
Я понимал, что значит семья. Кто-то же должен заниматься похоронами? Семейная сага: любовь, дружба, телячьи нежности. Да, и подлость. Подлости, как по мне, хватит на дюжину сказаний о подвигах. Сперва надо проводить убийц, а затем проводить убитых: сестру и брата. Нет, двух братьев.
Да, пожалуй, двух.
— Вот, — сказал Нюргун, когда мы еще только выбрались из подземелий на плоскую верхушку скалы, служившей основанием Уотову дому. — Успел.
И добавил:
— Все, что успел. Жаль.
Он протянул Тимиру шкурку темного соболя, как раньше предлагал ее Уоту. Шкурка? Это была тень. Похожая на тень зародыша, она скорчилась, сжалась в комочек, подтянув колени к животу и прикрыв руками голову. Мертвая? Спящая?
— Эсех? — спросил Тимир.
— Да.
— Остальные две тени?
— Сгорели. Эту схватил. Оторвалась.
— Жаль.
— Жаль. Просил: не прыгай. Упрямый.
— Упрямый, — эхом отозвался Алып.
Тимир бережно принял у Нюргуна тень младшего брата. Алып придвинулся, разглядывая то, что осталось от Эсеха Харбыра. Под его взглядом тень зашевелилась. В ответ присвистнул, шепелявя, обломок свистульки, о котором я уже забыл. Полагаю, желание показать нам кратчайший путь возникло у Тимира с Алыпом именно тогда. Они хотели, чтобы мы убрались побыстрее. А может, спешили покончить с похоронами и приступить к чему-то, о чем мне даже думать было боязно.
— Да будет стремительным... — бросил нам вслед Тимир, когда мы полезли в разлом.
И замолчал.
Зайчик брел последним. Сначала он не хотел отдавать Нюргуну нашу сестру. Потом не хотел отдавать мне свою сестру. Мотал головой: нет! Я язык до корня стер, убеждая парня: «Нюргун понесет Айталын! Жаворонок поедет на Мотыльке, со мной! Ты пойдешь рядом, возьмешься за стремя...» Нет, твердил Зайчик. Нет, и хоть зубами его грызи! Это последнее «нет» я так и не победил: держаться за стремя Мотылька он отказался наотрез. Шел сзади, высматривал, не крадется ли кто за нами. Никто не крался, но Зайчик был при деле, а значит, шел, не падал.
По правую руку от нас вырастали столбы пламени, рассыпались горючими брызгами, опадали и вздымались вновь. Воздух плавился, тек жидким маревом. По левую руку ворчало, рокотало. Глыбы и целые утесы кружились в мрачном хороводе, сталкивались, трескались, окутывались клубами вонючего дыма. От него слезились глаза и першило в горле. Между кузнечным горнилом и каменными молотами протянулась вереница наковален — скальная лестница. Мотыльку приходилось туго, но когда я уже был готов спешиться, подхватить Жаворонка на плечо, белый конь фыркал с такой обидой, что мы оставались в седле.
И это называется короткий путь?! Короче разве что в могилу...
Ветер. Свежий. Откуда? Аромат цветущей сарданы. Я принюхался. Багульник. Сон-трава. Ветер усилился, разметал дым и смрад, заглушил рокот за нашими спинами.
— Алас, — шепнула Жаворонок. — Наш алас...
Мы вернулись в Средний мир.
Небо обмануло меня. Я ждал голубого, а оно было серым. На западе гасли последние звезды — все время в них выгорело дотла; на востоке, за горами, занималась утренняя заря. Когда я выезжал от дяди Сарына, была весна. Кажется. Когда мы начали подъем, наверху был день. Кажется. Когда...
Мысли путались. Меня клонило в сон. Зайчика уже сморило: он огляделся в поисках врагов, сел, где стоял, и переливчато захрапел. Усох, упал на бок и не проснулся. Помирая от зависти к парню, я отпустил пастись Мотылька, устроил ночлег девчонкам. Под сочное хрупанье снял с себя, что можно — с Нюргуна снимать было нечего — постелил, укрыл. Укладывал я их спящих: не дотерпели. А нам, боотурам, и голая земля — постель. Обычное дело. Я бы заснул и в зимней полынье, и на раскаленной жаровне, да вот заснёшь тут, если над ухом сопят?
— Нюргун? Ты чего не спишь?
Опять язык впереди разума бежит! Это же Нюргун. Заснет — не добудишься.
— Я убил, — сказал Нюргун. — Я.
Я отлично понял, о чем он.
— Я убил, — возразил я.
— Нет, я. Я убил.
— Нет, я.
— Нет.
Я убил, говорил он. А я слышал: «Ты не виноват. Не мучь себя.» Он снимал с меня вину, успокаивал, делал, что мог. Тут он не мог ничего, но он старался. Я бы не удивился, узнав, что последний удар Нюргун нанес Уоту не из милосердия, не из желания выполнить просьбу умирающего, а только ради меня. Зачем? Чтобы самый лучший, самый сильный в мире Юрюн Уолан избежал горечи раскаяния, мук совести, пустого самоедства?
— Я убил. Я.
— Отстань.
— Я...
Желая прекратить мучительный разговор, я притворился, что сплю. Знаете, какой из меня притворщик? Вот-вот, всем на зависть. Кэр-буу, и я уже не притворяюсь, а сплю. Во сне мы прогуливались с Нюргуном по саду, где кусты цвели желтым и лиловым, а в окне второго этажа стояла мама и смотрела на нас. Нюргун был маленьким, в смешных куцых штанах, я — большим, но не очень большим, а просто больше, чем Нюргун, и это нас обоих ни капельки не удивляло. Мы держались за руки, я ел мороженое, а Нюргуну время от времени давал лизнуть, требуя, чтобы он не кусал, иначе простудится...
Время от времени...
Время взбрыкнуло и понесло.
Земля затряслась, дом с мамой в окне пошел трещинами, рассыпался. «Мама!» — закричал я. Бросился к ней — подхватить, уберечь! — и проснулся. Земля продолжала трястись.
Топот. Топот копыт.
Я вскочил. Нюргун был уже на ногах. И Зайчик тоже. Вершины гор окрасились алым, за ними разгоралось золотое сияние. С запада к нам неслись всадники. Много, много, очень много. Сколько? Не знаю, не считал.
Кони: гнедые, вороные, пегие, в яблоках.
Перекованные. Все перекованные.
Всадники: голые по пояс, в ровдужных рубахах, в распашных кафтанах.
Боотуры. Все — боотуры.
Ближе, ближе.
Земля дрожит. Сильней дрожит. Еще сильней.
К нам скачут.
Убивать скачут.
Нас убьют.
Нет. Мы убьем.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
СЕМЕЙНАЯ САГА

ПРОЛОГ

Земля раскололась под утро, в ту смутную пору, когда небо бледнеет, как трус при виде ножа, рассвет прячется за горами, а ночь топчется на мягких лапах, решая: уйти или чуто̀к задержаться?
Вот и Бэкийэ Суорун все не мог решить: выбираться ему из юрты по малой нужде, или поваляться под теплой шкурой, пока не прикрутило под завязку? В итоге мочевой пузырь-боотур победил лень, и Суорун с шумным сожалением оставил нагретую берлогу. Косолапой рысцой он добежал до зарослей ольховника, плохо различимых в предутренней мгле, и с облегчением зажурчал. А когда наладился стряхнуть последние капли, тут и тряхнуло, да весь мир и не по своей воле. Бранясь хриплым шепотом, похожим на грай стаи ворон, Суорун заморгал единственным глазом. На востоке вспухал горб кровавого зарева, и в первый миг адьяраю почудилось: солнце! Восход, что ли? Нет, для восхода рановато. Кто-то из-под земли лезет, коротким путем. Нам ли не знать? Суорун и сам не раз, не два спрямлял дорогу подобным способом. Гость заявился? Надо бы глянуть, что за гость...
Сунув два пальца в рот, адьярай свистнул Оборотня.
— Чего свистишь? — мрачно спросили из урасы, стоящей по соседству. — Ни свет ни заря, а он прямо в ухо щебечет... Всю удачу высвистишь!
Бэкийэ Суорун задумался: отвечать или промолчать? Ответишь — свары не избежать. С этими гордецами, небесными айыы, всегда так: слово за слово — вот уже и перебранка, а там и до драки рукой подать... Но тут Оборотень, выломившись из сумерек, с треском разворотил копытом берестяную стену урасы, и благие намерения Суоруна пошли прахом. Айыы полез наружу из порушенного жилища, слово зацепилось за слово, а Оборотень смущенно ржал и притворялся серой мышкой. Всем хорош скакун: в Нижнем мире на шести ногах бегает, в Среднем — на четырех, а что копыта из железа, так зато видит плохо, особенно с утра. Ну, споткнулся, бывает. Не бывает? Бывает, говорю. Как не бывает? Это мой конь колченогий? Это твой конь, и ты, и почтенная мать твоя, с пятью колодками на полутора ногах...
Трудно объясняться с заносчивым айыы!
К счастью, айыы тоже заметил зарево на востоке:
— Айда?
— Айда!
— Кого там принесло?
— А кого бы ни принесло!
Сразу «айда» не получилось. Треск земли, а в особенности рассвет, полыхнувший до срока, разбудили многих. Отовсюду валили дурные спросонок боотуры, лезли с расспросами. Выяснив, в чем дело, свистом и гиканьем звали коней, желая присоединиться — каждому хотелось всласть поглазеть на новеньких. Ватага быстро разрасталась, а когда наконец выехали, зарево успело погаснуть, и отряд потерял направление. Виня друг друга, а пуще всех — Бэкийэ Суоруна, всадники кругами мотались по аласу и переругивались, пока и в самом деле не рассвело.
— Вон они!
— Вон!
— Во-о-о-он!!!
Новеньких оказалось пятеро: три боотура и две...
— Женщины?
— Женщины!
— Человеки-женщины!
— Эй, вы зачем баб с собой притащили?
Передовые даже коней от удивления придержали: женщины? на состязания?! Вовремя, кстати, придержали. Троица пришлых боотуров встала спинами в круг, кулаками наружу. Вот-вот кулакам на смену придут мечи да копья! Ну да, когда на тебя толпой несутся — волей-неволей в доспех обрядишься...
Вспомнив, как встречали его самого, Бэкийэ Суорун поспешил крикнуть:
— Уруй!
— Ну, уруй, — согласился тот боотур, что мордой посмазливей.
Он был не слишком приветлив, но Суорун гнул свое:
— Добра вам полные ладони!
— Да будет стремительным ваш полет! — подхватила ватага.
— Да расширятся ваши головы!
К счастью, опасное пожелание пропало втуне: головы гостей усохли, а вслед за головами — и их владельцы. Всадники гарцевали поодаль, хохоча в полный голос, и боотуры-гости, видя, что опасности нет, отложили доспехи на потом.
— Вы на состязания?
— Какие еще состязания?
Айыы, удивился Бэкийэ Суорун. Смазливый — точно, айыы! Младший, раненый — вроде, тоже. Вот ведь чудеса: солнечные айыы из-под земли лезут, коротким путем!
Третий гость равно смахивал и на айыы, и на верхнего адьярая. Здоровенный, голый; темней грозовой тучи. Лицо осунулось, вытянулось — оно словно плавилось от внутреннего жара. Лоб избороздили морщины, глаза запали; ниже набрякли сизые мешки. Тело блестело от пота, в лучах восходящего солнца казалось, что боотур отлит из металла. А ведь оно не жарко, по утру-то! Лихорадит беднягу, что ли? Вон, дрожит, зубами лязгает, за грудь держится. И дышит сипло, с натугой...
— Состязания!
— За невесту!
— Победа или позор!
— Я победю!
— Я!
— Я!!!
— Кто невеста? — без особого интереса осведомился смазливый.
Возникла заминка. Похоже, ватага забыла, за кого состязается. Но Бэкийэ Суорун все прекрасно помнил:
— Дочь Сарын-тойона!
— Кто?!
— Прекрасная Туярыма Куо!
— Точно!
— Жаворонок!
— Красавица Жаворонок!
— Наша красавица!
— Ваша? — смазливый чуточку подрос. — Кэр-буу!
— Наша!
— Моя!
— Нет, моя!
— И где же она, ваша  Красавица Жаворонок?
— Хыы-хыык! Гыы-гыык!
— Хо-хо-хоо!
— Дома, с отцом!
— Где же еще?!
— Точно дома?
— Точно! Точнехонько!
— А может, ее Уот Усутаакы похитил? Может, она в плену?
Адьярай задумался. Обычно память не подводила Суоруна, но сейчас он пребывал в замешательстве. Вопрос был с подковыркой, ответишь невпопад — на смех поднимут. А ведь верно! Прав смазливый! Эге-гей, Бэкийэ Суорун, как ты мог забыть?!
— Молодец, дьэ-буо! Умный! В плену она.
— А вы тогда что здесь делаете?
— Состязаемся!
— За что состязаетесь?!
Это уже не смазливый — младший спросил, раненый. Он баюкал правую руку левой, но не спросил, а прямо-таки рявкнул:
— За что?
— За то, кто спасать ее поедет!
— Из плена выручать!
— Кто победит — тот и лучший!
— Тот спасет!
— С Уотом схватится, буо-буо!
— Туярыму Куо из плена вызволит!
— Уота побьет, ее замуж возьмет!
— Я побью!
— Я возьму!
— Вы тоже женихи?
— Состязаться приехали?
— Нет.
И так смазливый это сказал, что ватага онемела.
— Почему? — не сразу нашелся Суорун. — Боитесь? Нас боитесь?
— Нет.
— Женатые уже?
— Холостые.
— Так в чем дело?!
— Мы же не знали, что вы тут состязаетесь, — смазливый говорил тихо, вежливо, но Бэкийэ Суоруну вдруг захотелось навернуть его колотушкой по темени. — Вы бы предупредили, что ли? Мы бы тогда не стали спасать дочь Сарын-тойона. Мы бы вас обождали...
— Обождали, кэр-буу?!
— Ну да. Если б мы знали...
— Вы что, спасли ее? Уже?!
— Вот беда, правда?
— И где она?!
— Разуй глаз! — вызверился младший. Во рту его блеснули клыки, и немаленькие такие клыки. — Вот она, сестра моя! Вот она, Туярыма Куо!
И выставил вперед девушку, которая пряталась у него за спиной.
Что тут началось!
— Уруй!
— Уруй!
— Лучшая!
— Лучшенькая!
— Красавица наша!
— Моя красавица!
— Нет, моя!
— Невеста!
— Женюсь!
— Я женюсь!
— Нет, я!
— Состязания!
— Состязания!
— Со-стя-за-ни-я! Со-стя-за-ни-я!
— Чтоб вас, басах-тасах! — грязно выругался смазливый. — Бабат-татат! Никто никуда не едет! Никто никого не спасает! Никто ни с кем не состязается! Поняли? Разъезжайтесь по домам...
— Невеста!
— Невесту — победителю!
— Со-стя-за-ни-я! Со-стя-за-ни-я!
Они ее привезли, с некоторым трудом сообразил, а может, припомнил Суорун. Мы состязались, а они привезли. Из плена. От Уота Усутаакы. Освободили. Вернули... Мысли ворочались с отчаянным скрипом. Вопли боотуров мешали сосредоточиться. Но Бэкийэ Суорун очень старался. Он и раньше не считал себя дураком, и сейчас не считал, а вот поди ж ты — алатан-улатан! — никак не мог ухватить за хвост верную мысль.
Ф-фух, ухватил!
— Это ты невесту освободил?
Смазливый тяжко вздохнул:
— Нет.
— Не ты?
— Не я.
— Уруй! — возликовал одноглазый Суорун. — Состязаемся! Кто победит — женится!
— Со-стя-за-ни-я! Со-стя-за-ни-я!
Всё опять стало просто, ясно и правильно.
— Давай с нами! — от большой широты души предложил адьярай. — Вдруг победишь? Хотя вряд ли, ты же слабак. Я — Бэкийэ Суорун, а ты?
— Юрюн Уолан.
— А ты? — Суорун вспомнил слова младшего насчет сестры. — Ты Кюн? Кюн Дьирибинэ? Невестин брат? Мой шурин?
— Мой шурин! — загорланили боотуры. — Мой!
— Шиш тебе!
— Тебе шиш!
— Оплеванный! Оплеванный шиш!
— Молчи!
— Сам молчи!
— А это кто?
Суорун указал на голого здоровилу.
— Это мой... — смазливый запнулся. — Мой...
— Меньшой, — прогудел голый. — Я его меньшой. Он сильнее.
Волна дрожи аж подкинула голого, вызвав смех ватаги.
— Меньшой? Замерз, меньшой? Звать-то как?
— Уол, — стуча зубами, откликнулся голый.
— Уол? Суодалба, гыы-гык! — хохотнул кто-то. — Гляди, как его трусит, бедолагу!
— Гыы-гык!
— Хыы-хык!
— Суодалба!
— Суодалба Уол! Парень-Трясучка!
Смазливый Юрюн Уолан сжал кулаки. Не видя причин для драки, адьярай решил сгладить раздор:
— Меньшой — в смысле, слуга? Твой слуга?
Юрюн Уолан зыркнул исподлобья, но кулаки разжал. И то верно: чего за слугу кулаками махать? Чай, не родич...
— Возвращаемся?
— Айда!
— Дочку! Дочку отцу везем!
— Невесту!
— Радость в дом!
— Состязания, да!
Дочь Сарын-тойона взял в седло смазливый. Садиться на коня к кому-либо, кроме него, девица отказалась, хотя предлагали наперебой. Бэкийэ Суорун ехал рядом, время от времени поглядывая на свою будущую жену. И впрямь красавица, не врут люди. Даже в обносках, с сажей на щеке — красавица! Отмоем, сыграем свадьбу, детишки пойдут... Мысли текли приятно, грели сердце. Но что-то бередило салгын-кут, воздушную душу адьярая, тревожило, беспокоило, как соринка в единственном глазу. Чаще, чем хотелось бы, Суорун оборачивался и смотрел, как голый Парень-Трясучка бредет позади ватаги и тащит на плече вторую девицу, тоже вполне годную в жены. Вредная девчонка показывала адьяраю язык, и соринка в глазу — в башке? — начинала царапаться хуже рыси, схваченной в охапку. Что-то было не так.
Что?!
Впрочем, Суоруну повезло. Когда раздались крики, громыхнул лязг боевого железа, а с чистого неба ударила молния о семи зубцах — и соринка, и все мысли, сколько их там было, разом вылетели у Бэкийэ Суоруна из глаза, из ушей, из потаённых уголков разума, чтобы умчаться далеко-далеко.
Кырык! Битва!
Суорунов папаша (голова — во! котёл!) говаривал: «Какая свадьба без драки?!»

ПЕСНЯ ПЕРВАЯ

Тут песни и смех
Далеко понеслись,
Игры веселые начались,
Бурное веселье пошло;
Все игрой, борьбой занялись,
Стали ребра ломаться у богатырей,
От натуги рваться кишки.
Волновалась, шумела толпа гостей,
Суматоха великая шла в кругу,
Хохот слышался, вопль и вой...

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Буря-Удалец и Окоченелый Великан

Я не узнавал алас, знакомый с детских лет. Впереди, сколько хватало глаз, шляпками бесчисленных грибов рассыпались юрты. Раньше их тут не было. И добро б обычные юрты! Берестяные урасы; цветастые балаганы, какие даже на небесах видишь только на праздники, когда съезжаются гости. Кривобокие холмики землянок; халабуды из бревен, жердей и кусков ржавого железа...
Над безалаберным городищем стоял гул, смутный и неумолчный. Казалось, в аласе, как в дупле дерева, жужжат пчелы, раздраженные вторжением лесного деда. Потянуло дымком, в пряные ароматы разнотравья вплелся запах жарящегося мяса. Течет сок, корочка подгорела на открытом огне... У меня забурчало в животе. К солнцу взлетел смертный визг жеребенка под ножом, ему в ответ громыхнул вопль:
— Арт-татай! Алаатыгар!!!
И рычащим эхом:
— Ар-дьаалы! Арт-татай!! Буйа-буйа, буйака!!!
Навстречу нам, сверкая очами, воздвигся крылатый исполин в светлых развевающихся одеждах:
— Кто еще тащится?! Моей невесты хочет? Смерти хочет?!
Рядом с исполином поднялся огромный черный адьярай. «Уот! — едва не заорал я от радости. — Живой!» Хорошо, что не заорал. Радоваться было нечему: ну, большой, ну, черный. Одна рука разделена в локте на две. Нога ветвится в колене. Глаз тоже один, а лицо — другое. Плямкает, отвиснув чуть ли не до груди, широченная нижняя губа. Подбородок скошен горным утесом. Нос здоровенный, в пол-лица; весь растрескался...
Нет, не Уот.
На шее у адьярая болталась облезлая грязно-желтая шкура. Кому она принадлежала, какому зверю — этого я не знал. Остальное тело, несмотря на лето, кое-как прикрывала рваная доха: длинная, до пят.
— Алаатынга-улаатынга! Хыы-хык, гыы-гык! — раскатисто захохотал великан, тыча пальцем в крылатого исполина. — Ой, от смеха умру!
Лицо крылатого налилось дурной кровью. В мирном одеянии проступил боевой металл.
— Удирай, покуда цел! — с яростью взревел исполин.
В руке его возникла плеть, скрученная из десятка стальных проволок, надраенных до ярчайшего блеска. Меж концами проволок с треском проскакивали синие колдовские искры. Адьярай лишь оскалился в ответ, блеснув щербатой железнозубой ухмылкой, и скрутил сопернику такой шиш, что покойный Уот обзавидовался бы насмерть.
Шиша крылатый стерпеть никак не мог. Плеть его со свистом и скрежетом взлетела ввысь, обожгла ударом замешкавшееся облако. Гром шарахнул так, что мне почудилось: небеса раскололись! Стаей волков взвыл ураганный ветер, срывая и опрокидывая ближайшие балаганы. Проволоки обернулись молниями о семи зубцах каждая, свились в тугой жгут и, повинуясь хозяину, хлестнули по сопернику, уже облачившемуся в трехслойный доспех.
— Кырык!
— Буря!
— Буря Дохсун!
— Ай, удалец!
— Молодец, кэр-буу!
Огненные танцоры небес, молнии заключили губастого адьярая в кольцо. До рези под веками всматриваясь в их смертоносную пляску, я разглядел, что дружки Бури, надрываясь в поддержку своего боотура, рано обрадовались. В сердцевине горящего хоровода волчком вертелся похожий на Уота великан, принимая беснующихся танцоров на щит и отбрасывая прочь. Когда же он взревел, из его пасти, распахнувшейся на добрую сажень, извергся поток бешеного пламени. Молнии поблекли, пламя расшвыряло их в стороны и раскаленным кулаком ударило в Бурю Дохсуна. Вихрь искр полностью скрыл крылатого исполина, и великан злорадно расхохотался.
— Дуурай!
— Тонг Дуурай!
— С таким окоченеешь, дьэ-буо!
— Хыы-хыык!
— Кырык!
Теперь орали приятели Тонга, и тоже, как выяснилось, зря. Пламя выдохлось, опало, и стало видно: Буря Дохсун жив. С головы до ног его покрывала копоть и сажа, широко распахнутые крылья дымились, но исполин стоял непоколебимо, как скала. Напротив крылатого воздвигся Тонг Дуурай. Великан теперь был не просто черным, а иссиня-черным. Слипшиеся патлы выбивались из-под шлема, топорщились колтунами, а меж оскаленными, покрытыми ржавчиной клыками шипели голубые змейки.
Зрители попятились, освобождая место для битвы. Те, кто оказался ближе других к огневой потехе, хлопали себя по рукам, коленям и животам, гася тлеющую одежду. Бойцов разделило пятно выжженной земли, ковер горячего пепла. Две юрты и балаган, сорванный ветром, чадно полыхали, и никто не спешил тушить жилища.
Сверкнув налитыми кровью глазами, особенно яркими на покрытом сажей лице, Буря Дохсун выхватил из ножен длинный узкий клинок. Тонг Дуурай занес над острием шлема шипастую палицу. По роду-племени, несмотря на разницу во внешности, оба соперника были из адьяраев, оба из верхних, что не мешало им жаждать крови друг друга. Но посреди выжженного пятна, останавливая боотуров, уже готовых сойтись в поединке, возник...
— Зайчик!!!

2
Сколько дураков собралось!

«Прочь, балбес, зашибут!» — хотел добавить я.
И не успел.
Кюн Дьирибинэ воздел к небесам руку, призывая всех к вниманию. Скажете, поднял? Нет, воздел. У меня от изумления отвисла челюсть. Величественный Зайчик? Алатан-улатан! Отлетели, оторвались девять журавлиных голов! Гул голосов — о чудо! — смолк. Бойцы, и те медлили: видать, опешили от столь наглого вмешательства.
— Брань? — провозгласил Зайчик.
— Ну, брань, — буркнул Тонг Дуурай.
— Прекратить брань!
Зайчик выдержал паузу — долгую, как ожидание обеда, и вескую, как угроза остаться голодным — убедился, что его слушают, и широким жестом обвел собравшихся:
— Вы кто?
— Мы кто? — раздалось в ответ. — Кто мы?
— Вы удальцы?!
— Удальцы, да! — зашумела толпа. — Удальцы!
— Я! — рявкнул Буря Дохсун. — Я удалец!
— Ого-го, дьэ-буо!
— Хорошо сказал!
— Вы зачем приехали, удальцы?!
Память у удальцов оказалась короткая: ответить никто не спешил. Переминались с ноги на ногу, косились друг на друга, чесали в затылках. Зайчик не замедлил воспользоваться общим замешательством:
— Вы сестру мою сватать приехали! Красавицу Туярыму Куо!
— Сватать, дьэ-буо!
— Жениться!
— Так что же вы творите, арт-татай?!
— Что мы творим?
— Добро наше жжете?!
— Ну!
— Алас разоряете?!
— Ну!
— Вы женихи или разбойники?!
— Женихи!
— Я жених!
— Нет, я!
— Кто тут хозяин?! — с удивительной легкостью Кюн перекрыл галдеж. — Кто отец невесты?! Кто вас созвал?!
— Сарын-тойон!
— Первый Человек!
— Слово хозяина — закон?
Я аж залюбовался мудрым Зайчиком. Прямо не Кюн Дьирибинэ, драчун и задира, а Закон-Владыка, мой грозный отец! Едва я вспомнил отца, как над головой с намеком рокотнуло, бирюза небес на юге выцвела, поблекла, и сквозь нее проступила... Мамочки! Вернее, папочки! Ага, наша веранда! Дома типовые, знаю, но эта веранда точно была наша. Где еще мог так по-хозяйски расположиться мой папа? Ноги на перилах, укутаны соболиной дохой. Шапка — рядом, в руке — вечный чорон с кумысом. Отец прищурился, оглядывая шумное сборище, кивнул Зайчику — с одобрением кивнул! — и скользнул взглядом по мне.
— Ну, закон, — без особой охоты согласился кто-то.
Жених скосил глаз вверх, на Закона-Владыку.
— Закон, да, — поддержал Бэкийэ Суорун.
— Закон? И что?
— А то!
Вышнее одобрение придало Кюну Дьирибинэ красноречия, хотя казалось бы, дальше было некуда. Без малейшего стеснения парень заговорил от имени дяди Сарына, как если бы Сарын-тойон избрал его глашатаем:
— Первый Человек велел: свадебное перемирие, уо-уо! Драки? Побоища? Поединки? Забыли! Отказались! Отложили на потом!
— Забыли? Я помню!
— И я помню!
— Даешь побоища!
— Только состязания!
— Побоища!
— Мирные состязания! Мирные, кэр-буу!
— Мирные?
— Мирные, басах-тасах! Ясно?
— Хыык...
— Не хыык, а ясно?!
Зайчик говорил что-то еще, ему отвечал нестройный хор, но до меня долетали лишь отдельные возгласы. Я смотрел на отца. Отец — на меня. Молча, не издав ни звука, путаясь в том, чьи слова кому принадлежат, мы вели беседу.
Как? А вот так.
Давно не виделись, сынок. Вот, воспользовался случаем, решил проведать. Случаем? А разве так можно, папа? Вроде бы закон никто не нарушал... Разумеется, не нарушал. Видишь, сынок — молчу, не вмешиваюсь. Кюн и сам отлично справляется. Молодец. А ты справляешься, сынок? Плохо, папа. Еле-еле. А тебе ничего не будет за то, что ты без нарушений явился? Ситуация, сынок. Возникла ситуация. Меня помянули, почти воззвали. Кюн — вслух, ты — в мыслях. Я услышал, решил для порядку проверить: все ли путем? Все путем, сынок? А? Нет, папа, не путем. Непутевый я у тебя. Жив-здоров, и ладно.
— ...прыгать, бегать! Из лука стрелять!..
— Состязания, кэр-буу!
— Состязания!
— Со-стя-за-ни-я!..
Отец улыбнулся: едва заметно, одними губами. Улыбка далась ему нелегко. Папа выглядел расслабленным, безмятежным, каким я привык его видеть. Но лицо Закона-Владыки усеяли мелкие бисеринки пота. Он на грани, догадался я. На грани допустимого. Еле-еле удерживает небесное окно: закон соблюден, прямого призыва не было, а то, что его помянули — так, зацепка, и она уже тает льдиной в ледоход, пляшет на волнах, разваливается на куски...
— Состязателям — честь и угощенье!
— Честь!
— Угощенье, да!
— Победителю — мою сестру в жены!
— А-а-а, буйа-буйа, буйакам!!!
— В жены!
— Мне в жены!
— Я лучший!
— Я!..
Береги себя, сынок. Боотуру это говорить бесполезно, но все-таки: береги. Хорошо, папа, я постараюсь. Ты не волнуйся, я очень-очень постараюсь. У нас все хорошо. Дядя Сарын свадьбу играть затеял...
В глазах предательски защипало.
— А кто драться станет — шиш ему вместо невесты!
— Шиш!
— Шиш оплеванный!
— Шиш вместо чести!
— Шиш!
— Шиш вместо угощения!
— Го-го-го!
— Голодом уморим!
— Хорошо сказал!
— Язык — во! Лопата!
Вижу, мальчик мой. Вижу. Ничего у вас не хорошо. Ты никогда не умел врать. Но Закон соблюден, и я не могу вмешаться. Однажды я уже переступил через самого себя. Второго раза я не переживу. Давай сам, а? Дальше сам, как получится... Сам? Нет, папа. Давай вместе. Ты только ничего не делай, а? Ты ничего не делай, а у нас все равно получится вместе. С тобой и с мамой. С Умсур, Нюргуном, Айталын, Мюльдюном... Вон нас сколько!
— Забияку угомоним! Изгоним!
— Изгоним, да!
— Вон! Кыш! Пусть проваливает!
— Уруй!
— Уруй!..
— Кырык!
— Сам ты кырык! Уруй! Уруй-айхал!
Папина улыбка таяла в небе. Солнце мазнуло теплыми пальцами лучей по лицу Закона-Владыки, по папиным густым волосам, едва тронутым сединой — и в шевелюре Сиэр-тойона на миг вспыхнули два блика.
Две золотые нити.
Я задохнулся, отступил на шаг. Всегда я был уверен: это сказка. В детстве мама рассказывала мне на ночь историю от трех волшебных волосках. С их помощью отец может выручить любого из нашей семьи. Спасти, вытащить из передряги... Золотой волос, протянутый мне с разверзшихся небес. Жгучая жижа в паучьем колодце — и золотой спасительный волос. Два солнечных блика в кудрях отца. Два! Теперь я не сомневался: раньше их было три.
Лысеешь, папа. Годы?
С вами облысеешь, сынок. Последний чуб выдерете.
Папа!
Юг затянуло голубизной. Кричи, не кричи, никого нет.
— Завтра — состязания! С утра!
— А сейчас?
— А сейчас — пир! Ешьте, пейте!
— Уруй!
— Уруй!
— Уруй-айхал!
— Уруй-мичил!
— Уруй!..
Буура Дохсун и Тонг Дуурай усыхали медленно, с явной неохотой. Исчезали, втягивались в тела доспехи и оружие, исполин и великан уменьшались в размерах...
— Я! Я — лучший!
— Ха! Я выиграю!
— Невеста моя! Никому не уступлю!
— Мне уступишь!
— Шиш!
— Тебе шиш!
— Выкуси!
Гомонили боотуры, орали слугам, чтоб несли кумыс и мясо. Много мяса, много кумыса! Очень много! Пировать будем! А завтра! завтра...
Ко мне подошла Айталын. Встала рядом, окинула пестрое сборище неприветливым взором. Сморщила носик:
— Сколько дураков собралось!
Поразмыслив, моя сестра уточнила, будто гвоздь забила:
— Один Кюн умный.

3
Ноготь на мизинце

— А я? — спросил я. — Я тоже дурак?
— Ты честный, — откликнулась Айталын. — Тебе не повезло.
— Честный дурак? А что? Даже имя Нюргуну выдумать не смог. Хорошо, он сам нашелся: Парень, мол. Парень-Трясучка. Узнай эти балбесы, кто с нами...
Айталын ткнула меня кулачком в бок:
— Молчи, дурак! Подслушают...
Я представил, что начнется, узнай женихи про Нюргуна, и похолодел. Тот самый? Самый Лучший? В ушах забубнил, захрипел голос покойника-Уота: «Хочу, чтобы самый. Другие — слабаки! Скука! Нюргуна хочу!» Тут бы таких Уотов в очередь выстроилось: «Сильный? Самый сильный? Я самый сильный! Выходи биться!»
— Убьют его, — пробормотал я. — Слишком их много, балбесов. Дюжина измотает, тринадцатый прикончит.
— Молчи, — повторила Айталын. — Никто и не узнает. Видал драку?
— Видал.
— Повезло еще, что Кюн справился. А ну как не справится?
Я не стал рассказывать сестре, что я думаю по поводу давешней драки. Драка? Это не драка была, а песня! Песня дедушки Сэркена, ага. Медный змей-восьминог, железный орел-двуглавец? Как же, помню! И вот: плеть из молний, огонь изо рта... Где ты, дедушка Сэркен? Прячешься? Признавайся: ты воспел? Я-то знаю, как оно на деле: колотушкой по башке, рогатиной под ребра. Или просто сдавили, душат, вздохнуть не дают. Никаких тебе молний, змеев с орлами... А чтобы один боотур двух других разнял — такого, наверное, даже ты, дедушка, не сочинил бы! Чудо из чудес! Однако ж разнял, и кто? Зайчик! По сравнению с этим плеть-молния, адьярай-огнеплюй — баловство, детская забава.
Легкое преувеличение, сказал бы дядя Сарын.
— Эй, Зайчик!
Приосанившись, Кюн Дьирибинэ что-то втолковывал Бэкийэ Суоруну. Одноглазый степенно кивал, соглашался. Вид у Зайчика был столь рассудительный, что меня аж зависть взяла.
— ...прав, виноват — без разницы!
— Верно! — согласился Суорун. — А то в прошлый раз...
— В прошлый? — я подошел ближе.
— Ну, когда Буря с Тонгом сцепились...
— Так это у вас не впервые?!
— Какое там впервые!
— И что?
Одноглазый пожал плечами:
— Ничего. Разняли.
— Кто разнял?!
— Он и разнял, сын Первого Человека! Мой шурин! Уважаю, да!
Я уставился на Зайчика:
— Ты? Разнял?!
— Разнял! — Кюн гордо подбоченился. — Свадебное перемирие!
— Когда это ты успел?!
Мои собеседники задумались. Адьярай шевелил губами, Кюн загибал пальцы на правой руке. Рука Зайчика больше не висела тряпкой, пальцы прекрасно сгибались-разгибались. Ну да, на нас, боотурах, все зарастает, как...
— Вчера?
— Позавчера?
— Кюн, — я старался говорить внятно, словно ребенку втолковывал, почему рубаху не носят шиворот-навыворот. — Вчера тебя здесь не было.
— Врешь! А где я был?
— Ты был в Нижнем мире.
— Точно?
— Точней не бывает. Ты был в плену. В плену у Уота Усутаакы.
Зайчик моргнул. Открыл рот, собираясь ответить. Клыки! Клыки исчезли. Зубы парня выглядели острее, чем до пленения, и только. Шея? Короста, подозрительно смахивавшая на чешую, сошла. Обычные царапины, пустяк.
— У Уота? В плену? Ты уверен?
— Ты что, не помнишь?!
— Помню, — в голосе Зайчика я не услышал особой уверенности. — Ну да, Уот. Я с ним бился. В плену сидел...
— Кто же тогда здесь драчунов разнимал?!
Мы обернулись к Суоруну. Адьярай смутился:
— Он? Не он? Кто-то разнял, дьэ-буо!
И удрал, желая избежать дальнейших расспросов. Пусть бежит, от них с Кюном толку все равно не добьешься. Вспомнился давний разговор дяди Сарына со светлой Айысыт: «Ты спасла Саб и детей, но объяснить, как ты это сделала, не можешь. Ты не осознаешь свои навыки. Тебе это даже не интересно...» Тогда я мало что понял. А сейчас не понимал вообще ничего.
— Айда в дом, — вздохнул я. — Родителей обрадуем.
— Обрадуем? — удивился Кюн.
И вдруг просветлел лицом:
— Мы ж в плену сидели! Они нас заждались. Айда!
По дороге я трижды осмотрел пальцы своей правой руки. Когтей не было. Совсем. Разве что ноготь на мизинце выглядел длиннее обычного.

4
Первые Люди

— Вот, — говорю я. — Вернулись.
— Ах-хаа! — дядя Сарын ликует. — Уруй!
Ликует он долго. Закончив, наклоняется ко мне:
— А ты кто таков, юноша? Каких родителей будешь?
Ну, то, что дядя Сарын — Первый Человек, я увидел еще с порога. Тут и слепой увидел бы! Я только не знаю, как давно он Первый Человек. Неужели с момента моего отъезда в Нижний мир? Я, значит, уехал пленников спасать, а Сарын-тойон взял и опять запервочеловечился? Если так, трудно мне с ним будет. Скажу: «Усохни!» — а он бац, и глаза откроет! Может, сразу его мордой в пол ткнуть?
— Юрюн я, дядя Сарын. Юрюн Уолан.
— Чей сын?
— Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун. Вы что, забыли меня?
— Братья есть? Сестры?
— Есть. Забыли, спрашиваю?
— Обычай! — дядя Сарын грозит мне пальцем. Трясет косматой головой, хохочет, хлопает в ладоши. На громадных вѐках Сарын-тойона возникает и гаснет странный узор, похожий на цепочку утиных следов. — Гость хозяину представиться должен. Я тебе кто? Я прародитель тридцати племен! Вот и представляйся, жених! С чувством, с подробностями! Ты ведь жених?
— Жених, — вздыхаю я.
Сказать по правде, я ждал, что вместо «жениха» прозвучит привычное с детства, чуточку насмешливое «дружок». Дядя Сарын улыбнется, подмигнет, не открывая глаз, и станет ясно, что он притворяется, шутит, рад меня видеть...
Нет, не дождался. До шуток ли теперь?
— Разумный человек к нам приехал. Достойный, вежливый...
Дядя Сарын обходит меня кругом. Тычет кулаком под ребра, ощупывает мускулы на плечах и груди. Кажется, что он осматривает коня перед покупкой: нет ли скрытых изъянов? Сейчас приподнимет губу, проверит зубы.
Терплю, помалкиваю.
— Речь стройная, слова обдуманные. В мыслях толку много...
— Кумыс, — вмешивается старуха.
— Что кумыс?
— Угости юношу кумысом, муженек!
Она сидит в углу, разодетая как на свадьбу. Летняя шуба с опушкой из седого бобра по-домашнему кинута на плечи. Рогатая шапка из лап черных камчатских лис сползла на левое ухо, держится на честном слове. Шея, словно петлей, схвачена серебряным кольцом с подвесками. Гравированные пластинки, болтаясь на цепочках, мелодично звенят. Проклятье! Они звенят, даже если старуха не шевелится.
— Тетя Сабия?!
Мне страшно. Куда я вернулся? Как им Жаворонка отдавать?!
Сабия-хотун, кряхтя, встает. Она гораздо больше, дородней, шире в бедрах, чем та тетя Сабия, которую я помню. Лицо сплошь в морщинах, на верхней губе — тень усов. В левой руке хозяйка дома держит большой, украшенный замысловатой резьбой кубок, доверху полный кумыса. Пена ползет через край, летит на пол снежными хлопьями. Я надеюсь, что тетя Сабия сейчас протянет кубок мне, но она лишь брызжет кумысом мне под ноги — и взмахивает ковшом, зажатым в правой руке. Ковш взлетает и падает, громко стуча, между мной и дядей Сарыном.
— Уруй-айхал! — безумная радость звенит в голосе тети Сабии. Войди в дом ее дети, живые-здоровые, Сабия-хотун, пожалуй, обрадуется меньше. — Ложбинкой к небу! Счастье! Удача! Уруй-туску!
— Уруй-айхал! — подхватывает дядя Сарын.
— Уруй!
— Уруй!
— Пей, жених! Пей, любезный!
Беру кубок. Пью. Хороший кумыс, свежий. Лучше так, чем беседовать с Первыми Людьми. О чем с ними беседовать? Что я им скажу? Они даже про Зайчика с Жаворонком не спросили...
— Садись! Садись, гость!
— Садись, жених!
Сажусь на лавку. Смотрю в булькающее нутро кубка, словно жду оттуда подсказки. Напиться, что ли? Вдрызг, в хлам, вдрабадан. Первая здравица — за хозяина... Прощай, Уот, я не хотел тебя убивать.
— Сыновья! Сыновья мои!
Это дядя Сарын. Какие сыновья? Кого он зовет?!
— Сыновья мои! Поднимите мне веки! Я хочу взглянуть на своего зятя!
Усох я быстрей, чем расширился. Сижу на полу, дурак дураком, в кумысной луже. Держу обломки кубка. Надеюсь, здесь никто не хранит в кубках свою материнскую душу? Не хватало еще кого-нибудь прикончить невзначай! Лавка треснула пополам, ножки выскочили из пазов — удачно я забоотурился, в полный рост. Еще бы врезал любимому тестю кулаком, да в боевой рукавице — то-то было бы уруй-уруй! Веки ему поднимите! Всю дорогу об этом мечтал...
— Сыновья! Сыновья мои!
— У тебя нет сыновей, дядя Сарын. У тебя сын и дочка.
— Думаешь?
— Уверен. Близнецы у тебя. Мы их домой привели, из плена.
— Ах ты, милый мой гость! Ах ты, дорогой! Если не выдать дочь за тебя, за кого еще ее выдавать?! Бери ее, защити, укрой от напастей...
— Ага, бери! Я тут что, один жених?
— Удалец! Боотур!
— У тебя боотуров — целый табун. Хоть на продажу гони...
Дядя Сарын меня не слышит:
— Знатный парень! — кричит он жене. Растопыренной пятерней дядя Сарын, словно гребнем, ерошит мне волосы. Иначе, видимо, не понять, кто у нас славный парень. — Герой! Точь-в-точь как я в молодости! Я, правда, ростом повыше был...
— Ты? — тетя Сабия хмурит брови.
— Я! И в плечах, знаешь ли, пошире...
— Ты?!
— А кто? Ну так Юрюну еще расти и расти! Войдет в годы, зятёк, заматереет...
— Хвастун!
Я полностью согласен с тетей Сабией. Выше он был! Шире он был! Боотур во мне рвется наружу: доказать, кто здесь шире и выше. «Мордой! — ревет боотур. — В пол! Яму выдолблю!» Беру Юрюна-боотура за глотку, сжимаю пальцы, не даю вздохнуть полной грудью. Слишком мало осталось нас, способных рассуждать здраво. Ни к чему плодить придурков. Я дядю Сарына мордой в пол, а в дом толпа зятьёв — шасть! Кто кричит? Наш тесть кричит? Кто тестя обижает?! Объясняй потом колотушкой по головам, что ты не со зла, по дружбе...
Помню, лет десять назад дядя Сарын рассказывал мне об одном семейственном боотуре. Он из набега домой вернулся, а к его жене сто женихов сватаются. Ну, боотур их и перебил стрелами. Так ведь он муж был, в своем праве! Понимать надо! А я? Начну я тутошних женихов стрелами перебивать, а они мне: «Ты кто такой? Почему буянишь?» И что я им отвечу? Я — Юрюн Уолан, сын Закона-Владыки, мне закон не писан?!
— Бахвал! Одурел на старости лет?
— Я?
— Ты! Гость наш красавец!
Раньше я бы загордился, скажи тетя Сабия, что я красавец. А теперь хочется заснуть и проснуться, чтобы всё, как раньше. Или вовсе не просыпаться.
— С кем его равнять? Не с кем!
— Молчи, старуха!
— Ты рядом с ним — пичуга рядом с орлом!
— Вот я тебя посохом!
— Опомнись, лиходей! Не позорь нас!
— Я пойду, хорошо?
Они не слышат. Не слушают. Бранятся.
— Счастливо оставаться!
Нет, не слышат. А что? Обычное дело. В том-то и ужас, что обычное. Наверное, дядя Сарын так каждого жениха встречает. О родне расспрашивает, хвалит, врёт, будто в молодости покрепче был. Состязания? Кто ни стань в итоге мужем Жаворонка, дядя Сарын с тетей Сабией примут его с распростертыми объятиями. Удалец? Удалец. Молодец? Молодец. Хоть бери и беги из аласа куда глаза глядят! Если любой сойдёт... Бери и беги, а верней, просто беги, потому что брать мне нечего и некого.
— Дочь! Любимая дочь!
Я и не заметил, когда она вошла.
— Жених! — дядя Сарын торжественно указывает Жаворонку на меня. Ну да, а то без его указаний она бы меня, комара, и не приметила. — Жених, а? Хорош женишок? Нравится?
Жаворонок молчит.
— Пойдешь за него?
Жаворонок молчит. «Уот Кюна в честном бою победил! — слышу я в ее молчании. — Меня по-честному забрал! Да если б я знала, сама бы пошла! Побежала! Уот честный, а вы! Обманщики!»
— За него? — спрашивает Жаворонок.
— Да! Пойдешь?
— За него, — голос Жаворонка сухой, резкий. — Ни за кого больше.
И еще раз, тихо:
— Только за него.
Нетушки. Никуда я отсюда не уйду. Хоть режьте, не уйду.

5
Причины и следствия

— Юрюн Уолан! Уважаемый Юрюн Уолан!
Я сидел на крыльце и чесал в затылке, когда Баранчай нашел меня. Вовремя! — из затылка я все равно много не вычесал. Алас гудел роем таежного гнуса, боотуры ели, пили, ссорились, мирились, хвалили себя и поносили соперников. Впервые в жизни вокруг меня было столько боотуров. Стать одним из табуна? Забыть тревоги, ринуться в омут головой, да расширится она? Есть, пить, хвалить себя, поносить соперника? Станет легче, я уверюсь, что победа останется за мной, что я завоюю Жаворонка. Почему? Да потому что я самый сильный, самый лучший; я Нюргун среди Нюргунов, самых-рассамых...
Настоящий Нюргун стоял поодаль, привалясь спиной к коновязи. Нет, не спиной — лопатками, ягодицами, затылком и пятками. Обе ладони он крепко прижал к груди, словно хотел протиснуть пальцы между ребрами и сжать черное, бьющееся невпопад сердце. Столб, подумал я. Столб, железная гора, тридцать три года плена. Так ты стоял у столба, брат мой. Когда плохо, ищешь помощи в давних привычках, даже если это привычки скорбных лет. Нюргуна трясло, и я старался не смотреть на него. Смотреть на беду, с которой тебе не совладать — хуже дела нет.
Если Нюргун и был самым-рассамым, то самым горемычным. А может, самым горемычным был я.
— Я очень рад видеть вас, Юрюн Уолан!
— Садись, — я хлопнул по крыльцу. — Как здоровье?
— Спасибо, все хорошо. Я принес вам поесть.
По-прежнему стоя, Баранчай протянул мне берестяной короб с едой. Две ленты вяленой оленины, плошка с кислым молоком. Да, еще горсть сушеных рыбешек: мелочь, кожа да кости.
— Извините, — мой взгляд Баранчай понял правильно. — Чем богаты, тем и рады. Уважаемые гости жрут, как не в себя!
Слышать такое от блестящего, изумительно вежливого Баранчая было по меньшей мере странно. Должно быть, у меня отвисла челюсть, поскольку Баранчай мигом поправился:
— Я хотел сказать: много кушают. Очень, очень много.
Сейчас он не был блестящим. Потускнел, пообтрепался. Шелушилась кожа на скверно заживших язвах. Движения замедлились, словно тайная болезнь высасывала из Баранчая остаток сил. Не знаю, что сказалось больше — последствия купания в паучьем колодце или нашествие буйных женихов — но вид Баранчая вызывал жалость. А может, паучий колодец и женихи — ерунда, пустяк. Может, дело в дяде Сарыне. Сколько же времени ты живешь Первым Человеком, дядя Сарын, если это шарахнуло не только по твоей жене, но и по твоему слуге?
— Вы ешьте, не стесняйтесь, — Баранчай сел, почти упал рядом со мной. Мои раздумья он счел добрым порывом души, запрещающим есть в присутствии человека, стоящего навытяжку. — Вы наверняка проголодались, уважаемый Юрюн Уолан. Как же славно, что вы вернулись!
— Ешь и ты, — я протянул ему ленту оленины.
Не споря, он взял мясо, но есть не стал. Оленину Баранчай отнес Нюргуну. Дождался, пока мой брат возьмет подношение, сунет в рот, начнет медленно жевать, вытер Нюргуну ниточку слюны, протянувшуюся на подбородок — и вернулся на крыльцо.
— Вы позволите?
— Молоко? Бери.
Треть плошки он выпил маленькими глотками, как горькое лекарство. Отставил плошку, вздохнул:
— Долго. Слишком долго.
— Что долго?
— Вас, уважаемый, долго не было. Мы уже и рукой махнули.
Я похолодел:
— Как долго?!
Из-за реки ползла гроза. Жирной, обрюзгшей тушей наваливалась на ранний вечер, подминала, пускала дурную кровь. Свора ветров сбивала сумерки в кучу. Пастушьи псы, ветра̀ налетали с разных сторон, кусали небо за ляжки, лаяли, визжали. Все время, которое мы пробыли в аласе, царила сушь и жара. Перед тем, как я вошел в дом дяди Сарына, облачко-одиночка закрыло солнце, и лучи, вырвавшиеся на свободу, ярко взблескивали на фоне золотистой мглы. В окно, слушая восхваления своих достоинств, я видел, как мгла за береговыми скалами рассеялась, открыв взгляду наковальни, сложенные из белесых растрепанных перьев — гряду дождевых облаков. Они клубились, ворочались, лезли друг на друга, как жеребцы на кобыл, и я догадался, что ждет нас ближе к ночи.
— Как долго? — повторил я. — Месяц? Год?
— Два года. Или три? Нет, все-таки два. Прошу прощения, уважаемый Юрюн. У меня целыми днями болит голова. Я теперь плохо считаю, сколько времени прошло. Знаю лишь, что много...
Если Баранчай сыплет «уважаемыми», он беспокоится. Чем больше уважения, тем больше беспокойства. По-моему, он в панике. А я? Я беспокоюсь?! Паникую?! Два года! Два, если не три... И все эти сволочные зимы и вёсны, от цветения лугов до ледохода, дядя Сарын ходит Первым Человеком? Да мне никогда не вернуть его назад! Дочь вернул, сына вернул, отца потерял...
— Досточтимый Сарын-тойон крепился, — Баранчай горой встал на защиту хозяина. Мои раздумья он ясно читал на моем лице. Впрочем, тут слуга был не одинок. — Вы не поверите, как он боролся с собой. Я боялся, что он сляжет с горячкой. Мы с досточтимой Сабией-хотун умоляли его потерпеть. Он терпел, да не дотерпел. Сорвался, повторил поступок уважаемого Кюна. Семейное сходство, как ни крути...
— Зайчик? При чем тут Зайчик?
— Вы разве не помните? Уважаемый Кюн громко кричал, созывал боотуров...
— Кюн вызывал их на бой!
— Какая разница? Уважаемый Кюн вызывал всех на бой, а откликнулся только уважаемый, ныне покойный Уот Усутаакы. Он ведь покойный, да?
— Покойный, — буркнул я. — Дальше!
Пошел дождь. Крупные капли ударили в бубен земли, взбили облачка пыли. Доом-эрэ-доом! Кислое молоко вскипело в плошке, покрылось нежно-белыми пузырями. Береста короба тихонько пела под ударами. Впрочем, дождь закончился быстрее, чем начался.
— Дальше, говорю!
— Досточтимый Сарын-тойон умеет кричать громче сына. Видите, сколько боотуров откликнулось на зов?
— Уважаемых?
— Разумеется. Тонг Дуурай, Буря Дохсун, Бэкийэ Суорун...
— Хватит!
— Вы совершенно правы. Как по мне, хватило бы и этих. Но, увы, они шли и ехали, день за днем. Сарын-тойон пообещал отдать дочь в жены тому, кто спасет ее. Вас он, извините, уже похоронил в сердце своем...
Баранчай искоса глянул на Нюргуна. Кажется, он тоже видел черную дыру, которая пульсировала в грудной клетке моего брата. Видел, огорчался, боялся, не хотел говорить об этом, и лишь теснее сдвигал брови на переносице.
— Первый боотур, — забывшись, Баранчай допил молоко. Раньше он умер бы, а не позволил себе осушить плошку, принесенную гостю, — сразу собрался в поход. Второй, явившийся следом, счел его недостойным. Они заспорили, начали мериться достоинствами, доказывать, кто лучше. Тогда прискакал третий боотур, и все началось заново. Четвертый, пятый... Каждый считал себя лучшим. Каждый полагал, что именно он — будущий спаситель дочери Сарын-тойона. Спаси уважаемую Туярыму Куо кто иной, и остальные сочли бы это оскорблением. Драться в присутствии досточтимого Сарын-тойона они опасались, изыскивая иные способы выяснения отношений. Поход откладывался, множились состязания. В свободное время...
— Знаю. Не забывай, я тоже боотур.
— О да! Я часто об этом забываю. Итак, о причине, созвавшей боотуров в наш алас, уважаемые гости подзабыли. Если я не в силах вспомнить, сколько времени прошло, то они...
Рявкнул гром. Над рекой повисла туча, дрогнула мощным темно-синим брюхом. В шкуре тучи кишели мелкие, ярко-красные молнии. В их отблесках скалы по берегу облились кровью: яркой на гребнях, темной во впадинах. Пыльные вихри гурьбой насели на скалы, терзая лиственницы, росшие поверху. Туча, набирая ход, двинулась вперед, и вихри кинулись вдогон, чтобы пропасть, сгинуть в бурлящей речной воде.
— Что они?!
— Рискну заявить, что утром они могли состязаться за право выступить в поход, а вечером — за право стать супругом уважаемой Туярымы Куо, как если бы она уже была спасена. Причины, уважаемый Юрюн, причины и следствия...
— Что причины? Что следствия?!
— Я плохо разбираюсь в теории, но помню, что время быстрей скорости света. Оно способно вмешиваться в события, изменяя степень их энергетичности. Вы понимаете, о чем я?
— Нет. Продолжай!
— Если энергоуровень причины резко падает, следствие остается высокоэнергетичным, но уже как следствие другой причины. Эта другая причина наращивает степень энергетичности в ущерб первой, вытесняет ее из памяти, а позже — из общей причинно-следственной связи. То же самое происходит со следствием, которое утратило энергетичность. Причина сохраняется, но вероятные следствия начинают борьбу за воплощение, и в итоге...
— Победит сильнейший. Помни, я боотур.
— Ну вот, а говорили, что не понимаете, — Баранчай дернул уголком рта. Если это означало улыбку, я бы предпочел, чтобы он оставался мрачным. — В реальной геометрии нашего мира существует не только прошлое и настоящее. Будущее тоже существует. Просто они непостоянны, эти могучие боотуры — прошлое, настоящее, будущее. Ты только привык к ним, притерся, изучил привычки и склонности, а они вдруг: «Арт-татай! Да расширится наша голова...»
Я взял тощего карасика:
— А моя лопнет! Теория, геометрия, энергоуровень... Дело-то за малым: разогнать женихов, распервочеловечить дядю Сарына, взять за себя Жаворонка! Чего уж проще?
— Шутите, — кивнул Баранчай. — Вы шутите, уважаемый Юрюн.
— Шучу, — согласился я. — Смешно?
— Нет.
— Вот и мне нет.
— И мне нет, — подал голос Нюргун. — Женихи? Не люблю.
Я бросил ему вторую ленту оленины. Я еще не знал, что он задумал. Я не знал, что он вообще в состоянии строить планы.
Ливень упал стеной.

ПЕСНЯ ВТОРАЯ

Проворно тою порой
По долине Сайдылык,
Где ни тлена, ни грязи нет,
Чьи в тонком тумане
Тонут края,
Поставили для прыгунов
Двенадцать березовых вех.

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Прыг-прыг-прыг

— Арт-татай!
— Кэр-буу!
— А-а, буйа-буйа-буйакам!
— Алатан-улатан!
Гроза стихла поздно: грохоча и полыхая, словно горящая телега на скальной тропе, она перевалила за полночь, и поле для праздников не успело как следует просохнуть. Грязь, лужи, мокрая и скользкая трава. Ямки от сапог сразу заполнялись водой. Честно говоря, поначалу никто не рисковал предложить состязания в прыжках. Шлепнешься мордой в бурую жижу — то-то смеху будет! А где смех, там и драка; вернее, там драка, где насмешка и боотуры. К счастью, острый глаз Бэкийэ Суоруна вскоре подметил удивительную несообразность: в грязи, на расстоянии доброго скачка друг от друга, тянулись две длинные полосы сухой земли. Сухой? Иссохшей, даже растрескавшейся, словно под странной парой дорожек развели костер — нет, две цепочки жарких костров.
Под радостные кличи собравшихся часть женихов кинулась ставить вешки, наломав сучьев с ближайших берез. Мои друзья детства, с которыми я рос в небесном аласе, мерили от вешки до вешки по три больших шага, а когда мы вошли в возраст, то и с лишком. Три шага отмеряли и здесь, с поправкой на боотурскую стать. У сильных шаг особый — раз ступил, другой, третий, глядишь, а тебя уже и занесло в погибельную задницу.
— Десять!
— Одиннадцать!
— Десять, дьэ-буо!
— Одиннадцать, басах-тасах!
Сошлись на дюжине вешек. Двенадцать — это ведь больше, чем одиннадцать? А про десять и речи нет... С дальнего конца поля неслось истошное, хоть уши затыкай, ржание — там без всякой жалости резали молодых кобылиц. По традиции, усталых прыгунов следовало кормить парным кобыльим мясом, давая на запивку кумыс или молоко, кому что по вкусу.
— Кылыы!
— Ыстанга!
— Куобах!
Состязания намечались в три захода. Сейчас выяснялось, какими прыжками откроют, а какими закроют спор боотуров. По всему выходило, что спор закроют потасовкой. Нижние адьяраи драли луженые глотки, требуя, чтобы первыми были кылыы — двенадцать, как и количество вешек, прыжков на одной ноге. Ну да, им, одноногим, хорошо! Адьяраи верхние горой стояли за куобах — заячьи скачки на двух ногах, а может быть, даже и с приседанием, по-оленьи. Небесные айыы высокомерно сплевывали на землю, выражая таким образом свое отношение к мнению соперников, и гаркали хором: «Ыстанга! Ыстанга!» Им, долговязым — ну ладно, нам, долговязым! — хотелось прыгать с ноги на ногу, а там видно будет.
Сошлись в главном: приземляться в конце дорожки следует на обе ноги, иначе проигрыш.
— Трясучку! Трясучку спросим!
— Трясучку?
— Пусть он решает!
— Хы-хыык!
— Гы-гыык!
— Эй, Парень-Трясучка! С каких прыжков начнем?
Все взгляды обратились к Нюргуну. Боотуры хлопали себя по ляжкам, топорщили усы, ржали в голос, заглушив предсмертное ржание кобылиц. Идея предоставить решение моему брату показалась всем исключительно забавной. Кое-кто даже предлагал назначить Нюргуна судьей.
— Отстаньте от него, — буркнул я. — Нашли потеху...
Я готовился прыгать. Откройся состязания чем угодно — куобах, ыстанга, кылыы, да хоть на темени скачи, вверх ногами! — я мог только прыгать, пока жилы не порвутся, и ничего больше на ум не шло. Скажете, балбес? Иной бы отыскал ловкий выход, извернулся хитростью, уперся силой, отстоял бы невесту. Умные вы все, мастера советы давать! Я хоть прыгать буду, а вы с вашими советами так и просидите до самой смерти на драной шкуре. Хоть бы кто прилетел сюда, шепнул на ушко: «Вот он, выход, Юрюнчик! Давай вместе...»
— Кылыы, — вдруг заявил Нюргун.
Зубы его стучали. «Кылыы» прозвучало смешно, хотя и вполне разборчиво.
— Кылыы, да. Люблю.
— Кылыы!
— Го-го-го! Согласен!
— Парень-Трясучка решил!
Я понятия не имел, отчего Нюргун вынес решение в пользу нижних адьяраев. С другой стороны, мне-то не все ли равно? Папа говорил, что перед состязаниями надо думать о хорошем, победительном. О Жаворонке? Нет, лучше не надо. Как вспомню ее слова — «Только за него. Ни за кого больше,» — а следом припомню свои подвиги в Нижнем мире... Коленки от стыда подгибаются. Буду думать о детских годах. Мне десять лет, я прыгаю, боюсь проиграть. В животе бултыхаются мамины заедки. Спросите, что тут хорошего? Что победительного?! Я тогда всех перепрыгал, и Чагыла, и Никуса. С Кустуром вничью дело свел. Кустур из главных скакунцов, а я с ним вничью! И заново прыгать не стали: носами потерлись, в знак дружбы. Может, и тут удастся носами, а не кулаками?
— Начинайте!
— Давайте!
— Чего ждете?
Никто не хотел открывать состязания. Боотуры старательно отворачивались, хмыкали, оправляли одежду. Делали вид, что ужасно заняты. «Давайте!» — вопль стоял до небес, но подразумевалось, что давать должен кто-то другой, а крикун выскочит сразу за ним, или ближе к концу, вместе с записными прыгунами, а не разной шушерой.
— Трусы! Заячьи души!
Высоченный адьярай, двуногий, несмотря на то, что по виду он был из нижних, с презрением харкнул прямо на дорожку для прыжков. Это вышло у него куда грозней, чем у небесных айыы. Желтый с прозеленью, харчок лежал на дорожке, словно вызов на бой.
— Я начну! Кто против меня?

2
Двое и надвое

Я ждал, что ко второй дорожке мигом кинется кто-то из оскорбленных женихов, и ошибся. Женихи проглотили оскорбление, как вареное всмятку яйцо тетерева. Чуп-чуп, хлюп, и нету! Все занимались прежним делом: хмыкали, оправлялись, отворачивались. У меня сложилось впечатление, что состязания закончились, не начавшись, только я не знал, почему.
— Кылыс!
— Кылыс Лэбийэ!
— Ага, ищи дураков...
С наглым адьяраем я знаком не был, но имя его говорило о многом. Кылыс — Сабля, а если произнести с растяжечкой — кылыысыт! — то выйдет Прыгун. За красивые глаза такие двусмысленные прозвища не дают. Лэбийэ? Я проезжал залив с тем же именем по дороге к жилищу Уота. Лед и пламя, и головокружительный простор. Грохот льдин-великанш. Столбы жидкого огня взлетают к вихрящимся небесам. Яростные валы бьют в береговые утесы. Почему бы адьярая-прыгуна ни назвали в честь залива, этого соперника стоило опасаться.
Дедушка Сэркен певал про залив Лэбийэ:

Там выбрасывает прибой
Убитых богатырей,
Там на отмель выносит волна
Растерзанных женщин тела,
Там качает зыбь, как шугу,
Мертвых девушек молодых,
Там на глыбах валяются ледяных
Трупы юношей удалых...

В поездке я не видел ни трупов на отмелях, ни мертвецов на гальке. Но мало ли чего я не видел? Лэбийэ — смерть, вот что главное. Даже если ты всего лишь скачешь на одной ножке вдоль цепи березовых вешек, Лэбийэ — смерть.
— Кто против меня?
— Ну, я.
— Ты?!
— А что? Обычное дело.
Он смотрел на меня, как охотник на вошь. Я ответил взглядом исподлобья: при нашей разнице в росте иначе нельзя. Иначе мне пришлось бы запрокидывать голову самым постыдным образом, словно мальчишке, глазеющему на взрослого человека-мужчину. Сказать по правде, я ждал смеха боотуров, обидного гогота, но все молчали. Мой поступок оказался неожиданным, безумным, самоубийственным, а значит, пришелся ко двору.
— Ну, раздевайся, сильный.
У Кылыса Лэбийэ был голос Омогоя. Вы еще помните Омогоя? Я — да, хотя мертвец давным-давно ушел и больше не возвращался. «Иди сюда, сильный. Покажи нам, слабым.» И еще: «Вставай, сильный!» Ну, я встал. Вот, стою. Раздеваюсь. Я бы сбросил доху, в которой уехал спасать близнецов — сбросил красиво, геройски, прямо в грязь! — но доху я оставил в опустевшем доме Уота. Ладно, снимаю рубаху. Не так красиво, но как есть. Кылыс уже стоял обнаженный по пояс, приседал то на левой ноге, то на правой. Мышцы его бедер и голеней играли, будто крупные рыбы у поверхности воды.
— Кто даст нам отмашку? — спросил он поверх голов.
— Я! — вызвался одноглазый Суорун.
— Хорошо. Пошли, сильный? Прыгать, а?
Я шагнул вслед за Кылысом и остался на месте. Меня держали за плечо. Полыхнув гневом, уже готовый вырасти, одеться в доспех, я обернулся, желая встретить наглеца грудью в грудь, и окаменел, усох, утратил дар речи.
— Нет, — Нюргун разжал пальцы. — Не ты.
— А кто же?
— Я.
С утра я помог ему обзавестись штанами, но с рубахой и сапогами возникла заминка. Рубаху Нюргун надел, даже немного походил в ней — и отказался от чужой одежонки наотрез. Он так обильно потел, что кожа брата под рубахой на жаре покрывалась какой-то неприятной сыпью. А сапог нужного размера ему подобрать не удалось. В ватаге боотуров даже придумали развлечение: предлагать Нюргуну запасную пару сапог — и цокать языком, видя, как Парень-Трясучка пыжится, тщетно пытаясь всунуть ногу в обувку.
— Ты? Ты хочешь прыгать?!
Вместо ответа он отстранил меня и зашагал к Кылысу. Босые ступни Нюргуна, и без того мокрые, сразу изгваздались в грязи. Да что там ступни! Нюргун заляпался до колен. Шел он вперевалочку, по-старчески дергая подбородком. Ладонь на груди, возле сердца: я бы поклялся, что убери Нюргун ладонь — и сердце выскочит наружу зайцем из норы.
А что, подумал я с постыдным облегчением. Пусть он. Я-то всегда успею! Ну, проиграет. Вот тогда я и выйду. Вторым мне будет легче, проще. И Кылыс устанет, утомится. Хитрая ухватка: Нюргун станет их изматывать, а там уже я...
По сей день у меня горят уши, едва я вспоминаю свои гаденькие мысли. Слабак? Если когда я и был настоящим слабаком, то в этот миг.
— Готовы? — крикнул Суорун.
Прыгуны ждали в начале дорожек, оставив место для разбега.
— Сат!!!
Возгласом «сат» понукают коней. Опытный Кылыс все понял правильно. Вихрем рванувшись вперед, он сделал десять беговых шагов, резких и быстрых, набрал скорость — и у первой вешки изо всех сил оттолкнулся правой ногой. Раз, два, три... Нюргун припоздал, замялся и бросился вдогон, когда Кылыс уже подбегал к первой вешке. Мой брат отстал от долговязого адьярая ровно на три прыжка. Для поражения или победы это не имело значения — соперникам засчитывалось общее расстояние, покрытое дюжиной прыжков. Важно ли, что ты прискакал первым, если тебя, дружок, обскакали?! Но боотуры заорали от восторга, как если бы Кылыс уже стал победителем. Да он и был победителем, еще до начала состязаний. Сглатывая комок, подкативший к горлу, я смотрел, как прыгает Кылыс Лэбийэ. Чуть кренясь на бок — любой, кто прыгает на одной ножке, не может сохранить прямую осанку — адьярай мощно взмахивал обеими руками, выталкивал себя в полёт, волей судьбы рассеченный на двенадцать частей. Он не прыгал, а выплывал из бурлящей речной стремнины, выдергивал тело единым движением бёдер и плеч, расплескивал воду, с каждым мгновением приближаясь к заветному берегу. Нюргун прыгал лучше, чем я предполагал, но не ему было тягаться с великолепным Кылысом.
И не мне, честное слово.
Нюргун заканчивал шестой прыжок, а Кылыс — девятый, когда что-то случилось со временем, а может, со мной. Сперва дорожек стало четыре, восемь, десять. На каждой из них творилось свое, отдельное действо: где-то Кылыс брал разбег, где-то миновал третью вешку, а Нюргун подбегал к первой... Я заморгал, мотая головой, и дорожки слились в одну, нет, в две, но Кылыс теперь не столько прыгал, сколько пытался остаться на месте. Нюргун приближался, скоро он обещал поравняться с адьяраем, а Кылыса с каждым прыжком моего брата дергало назад, будто знаменитого прыгуна посадили на привязь, и кто-то оттаскивал Кылыса к исходной черте. Это Нюргун, с ужасом понял я. Привязь коренилась в сердце Нюргуна, в черной пульсирующей дыре, которую я отлично видел, если смотрел мельком, искоса, и терял из виду, когда пытался глядеть на жуткую черноту прямо. Не знаю, кто сидел в дыре, но он наматывал привязь на локоть, виток за витком, и Кылыса отбрасывало к Нюргуну, как адьярай ни пытался порвать эту связь.
— Сат! — вопили боотуры.
— Сат! Сат!
Зрители сходили с ума. Не догадываясь, что происходит, они бурно радовались: дети, столкнувшиеся с чудом. Я тоже мало что понимал, но чуял беду. Привязь, растущая из Нюргунова черного сердца; обоюдный сон, куда Нюргун утащил разъяренного Уота... Между всем этим имелась связь, как между Нюргуном и длинноногим Кылысом, только я не мог назвать эту связь по имени. Ему нельзя драться, кричал я беззвучным криком. Нельзя драться! Нельзя! Белый Владыка, возможно ли, что ему вообще нельзя ни с кем соперничать?
Прыгуны поравнялись. Могучим усилием Нюргун оттолкнулся от сухой земли, обошел Кылыса на корпус, как если бы состязался не в кылыы, а в конных скачках — и привязь лопнула. Адьярая дернуло так, что верхняя часть тела Кылыса Лэбийэ, от узкой талии до копны черных волос на голове, последовала за Нюргуном по воздуху, вся в брызгах ярко-алой крови, а нижняя часть куском бессмысленного мяса отлетела в сторону, покинув дорожку, и бултыхнулась в подсыхающую на солнце лужу. Прославленные ноги Кылыса вывернулись носками внутрь, подломились в коленках, бесстыже выпятили поджарые ягодицы.
— Сат! — прохрипел кто-то.
Завершив прыжки, Нюргун с разгону пробежал еще два-три шага. Встал, как вкопанный, вытер мокрый лоб. Спокойно, без лишней спешки, обернулся. Неподалеку от него на второй дорожке лежала половина мертвеца. Другая половина мокла в луже.
— Кто против меня? — спросил мой брат голосом Кылыса Лэбийэ.
Двое, подумал я. Надвое. Спросите меня, что это значит, и я вам не отвечу.

3
Очень вежливый Баранчай

— Мечом! Мечом рубанул!
— Пополам, дьэ-буо!
— Откуда у него меч? Он голый скакал!
— Не было меча!
— Был!
— Рукой!
— Что — рукой?
— Рукой рубанул! Хрясть, и пополам!
— Ври больше!
Толпа бурлила котлом на огне. Опасное варево грозило выплеснуться наружу, захлестнуть алас, до смерти ошпарить всякого, кто не убережется. Я и сам не заметил, как придвинулся поближе к Нюргуну. Набежали чьи-то слуги, подхватили обе половинки бедолаги-Кылыса, унесли. На дорожке подсыхали красные, черные, нет, уже бурые пятна. Растрескавшаяся земля жадно впитывала кровь.
— Не по правилам!
— Что — не по правилам?!
— Это он! Трясучка!
Буря Дохсун со злобой ткнул пальцем в сторону Нюргуна.
— Что — он?
— Кылыса убил!
— Как убил?!
— Чем?
— Ты видел, дьэ-буо? Видел?!
Буря насупился:
— Ну, не видел...
Надо же! Тоже честный, вроде меня.
— Так чего наговариваешь?
— А кто тогда?!
— Колдовство!
— Чьё?
— Не знаю...
Боотуры загалдели по-новой, так и сяк обсасывая тему чародейства. Кое-кто уже оглядывался по сторонам, ища зловредного колдуна. Кылыса без меча надвое порвало? Точно, ворожба! Надо бы и нам кого-нибудь надвое...
Нюргун гулко кашлянул, напомнив о себе.
— Кто против меня?
Стало тихо, тихо, очень тихо. Айыы, адьяраи, верхние, нижние — все избегали смотреть в нашу сторону. Нет, не в нашу. Это на Нюргуна они старались не смотреть, а я так, просто рядом стоял.
— Хватит! — громогласно объявил Буря Дохсун. — Напрыгались!
Я его даже зауважал: остальные-то отмалчивались.
— Бегать давайте! Кто быстрей!
Не сходя с места, Нюргун кивнул: мол, готов бегать. Нет уж, подумал я. Обойдешься! Не хватало еще, чтобы и бегуна-соперника порвало в клочья! Я, может, и не из лучших скороходов, но и не из худших, это точно. Сам побегу! Плечом я попытался отодвинуть брата, намекнуть, чтобы уходил, но Нюргун стоял скалой. Приказать? Велеть, чтобы оставил идею бегать наперегонки? Прекратил защищать меня? Бороться за мою невесту? Раньше я был уверен, что Нюргун без споров выполнит любой мой приказ. Я — ось миров, как говорил дядя Сарын, а Нюргун — мой вечный, мой добровольный пленник... Я уже собрался отдать приказ и — алатан-улатан! — не смог шевельнуть языком. Я боялся, что Нюргун откажет мне в подчинении; я знал, что он откажет. И будет мне наградой вместо невесты хохот боотуров: меньшой на старшего плевать хотел! Когда-то Юрюна Уолана мучило беспрекословное подчинение брата, сейчас я мечтал, чтобы оно вернулось.
Тем временем Буря высмотрел кого-то за нашими спинами:
— Эй, Баранчай! Иди сюда!
Слуга Сарын-тойона вышел вперед. Сегодня Баранчай двигался свободней, язвы на его теле высохли, покрылись тонкой, туго натянутой кожицей, но до прежнего блестящего слуги Баранчаю было ой-боой как далеко!
— Да, уважаемый Буря Дохсун?
— Побежишь за меня! — тоном, не терпящим возражений, заявил Буря. — Победишь — награжу!
Кэр-буу! Видел я, как Баранчай бегает. Мне его здорового, больного, хромого — да хоть мертвого! — ни за что не обогнать.
Баранчай молчал.
— Я богатый, щедрый! — Буря решил, что слуга набивает себе цену. — Я знаешь, какой щедрый? Не обижу, буо-буо! Давай, беги!
Баранчай по-совиному повернул голову и посмотрел на Нюргуна, стоящего позади него. Обычный человек, в отличие от лесной совы, таким движением свернул бы себе шею. В лице слуги что-то дрогнуло, на скулах проступил тусклый металл. По металлу пробежала волна ряби.
— А вы, уважаемый Буря Дохсун, — вдруг спросил Баранчай, — знаете, какой я вежливый?
Буря осклабился:
— Ага! Аж противно!
— Вот поэтому я вам и отвечу: извините, не побегу. А больше ничего не скажу, хорошо?
Не оглядываясь, Баранчай зашагал прочь.
— Бабат-татат! Стой! — взревел Буря.
А ведь он боится, понял я. Не Буря, нет. Баранчай боится Нюргуна. Уота не испугался, на помощь ко мне пришел, в паучьем колодце на своих плечах держал, а тут... Я что, тоже его боюсь? Собственного брата?! Я не знаю, чего от него ждать. Не знаю, что он сделает в следующий момент. Я ничего, ничегошеньки не знаю...
— Не будем бегать! — нарушил общее тягостное молчание неугомонный Буря Дохсун. — Скачки устроим! Пусть скачки решат!
— Скачки, да!
Боотуры снова оживились:
— Одни кони! Без всадников!
— Одни кони?
— Это как?!
— А так! У нас кони перекованные. Умные, буо-буо!
— Умные, да!
— Мой — умнейший!
— Мой!
— Мой первым придет!
— Шиш тебе! Мой!
— Твой шиш?!
— Мой конь! Лучший, да!
— Мой лучший!
— Скач-ки! Скач-ки!
А он не такой дурак, этот Буря Дохсун. Всадники — мы, боотуры! — по дороге обязательно начнем браниться и друг на друга набросимся. Превратится скачка в битву, в побоище, а раз побоище — значит, шиш вместо невесты. Всем шиш! Свадебное перемирие надо блюсти, это Буря, похоже, крепко-накрепко запомнил. А если одни кони поскачут — значит, никакой битвы, а главное, никакого Нюргуна! Никого пополам не порвет. Нет, это Буря здо̀рово придумал! Голова!
— Мотылек быстрый, — сказал я Нюргуну. — Очень быстрый!
Нюргун кивнул.
— Мотылек победит. Не вмешивайся, хорошо?
На миг мне представилось: вот кони срываются с места, и Нюргун, чуть запоздав, устремляется следом. Догоняет! Кони вскидываются на дыбы, отчаянно ржут, невидимая сила увлекает, тащит их в черную дыру, открывшуюся в груди Нюргуна. Коней рвет на куски...
— Быстрый, — согласился Нюргун. — Очень быстрый, да.
И уселся прямо в грязь.
— Эй! Ты чего?
— Устал, — объяснил мой брат. — Отдыхаю.

4
Гром грохочет, мотылек летит

В Нижнем мире кони долго не живут. Это я хорошо запомнил. Гостя̀ у Уота, я очень беспокоился за Мотылька, когда вспоминал о нем. Вспоминал, правда, редко. Не до коня было? Ну и что? Все равно стыдно. Мотылек обо мне, небось, и во сне не забывал!
Хвала Дьэсегей-тойону, лошадиному богу, с Мотыльком не случилось ничего дурного. Он играл мышцами, стриг ушами, а когда я, смущаясь тем, что коню определено скакать без всадника, рассказал ему про скачки, с пренебрежением раздул ноздри: «Ффрр! Анньаса!» Тут и дурак бы понял: «Скачки? Да я их всех — одной задней левой!»
Вот какой у меня конь! Не чета мне, слабаку...
Мы явились в числе первых. Встали рядом с Суоруном и его бедовым Оборотнем. Оборотень бил железным копытом, искрил зубами, но задираться не лез. Начали подтягиваться остальные боотуры: айыы и верхние адьяраи вели лошадей, зато нижние... Шестиноги и восьминоги, змеи-многоглавцы, меднорогие быки с глазами-угольями, арангасы — родичи Уотова скакуна — и даже прямоходящая ящерица-ворюга, вроде той, что я подстрелил в Нижнем мире.
Толпа толпой, а народу-то поубавилось. Может, еще не подошли? Когда я завертел головой, алас тряхнуло, словно корни земли обиделись на мое любопытство. Ближе к реке, за пару полетов стрелы отсюда, дымился разлом. В багровые отсветы, словно в кровавую топь, ныряли и сразу исчезали нижние адьяраи. Десятка два, клянусь! Вдоль опушки леса к ближним сопкам рысью уходил конный отряд айыы. Всадники-одиночки скакали прочь кто куда.
Уходили по-тунгусски, не прощаясь.
Похоже, после ужасной гибели Кылыса и отказа Баранчая кое-кто из женихов решил не позориться, а вернее, не рисковать. Хоть бы вы все поразъехались, наглецы! Я глянул на Нюргуна, сидящего в грязи, и в груди у меня зашевелилось смутное подозрение. Но добраться до головы ему помешали:
— Вот он, Халлаан-Хара-Мангастайа! Первым придет, ар-дьаалы!
Имя Грохочущему Грому дали не зря. Вороной — нет, угольно-черный, как чикойский соболь — конь Бури был под стать хозяину. Могучий, лоснящийся, словно облитый горячей смолой, он, казалось, вообще не имел шерсти, кроме густой гривы, где отблескивала вечерняя синева, и пышного хвоста. При каждом шаге Гром пританцовывал, струился, тёк, мерцал — грозовая туча, из которой вот-вот ударит молния. Белые отметины на копытах лишь усиливали ощущение полной, абсолютной тьмы, приходившей на ум при виде коня.
— Как коней гнать будем? — осведомился адьярай Суорун.
Начался галдеж:
— По Нижнему миру!
— По Верхнему!
— Средний! Только Средний!
— До Елю-Чёркёчёх и обратно!
— Сдурел, кэр-буу?! Какое тогда обратно?!
— Крюк через Третье небо!
— Четвертое!
В стороне от бурлящего сборища стоял великан Тонг Дуурай. Усмехался кривой ухмылкой, в споры не лез. Коня — или на ком Тонг ездит? — он не привел. Глядел на нас свысока, будто знал что-то, нам неведомое. Того и гляди, сплюнет сквозь зубы и процедит: «Сколько дураков собралось!» Точь-в-точь Айталын, только рожей страшен.
— В объезд Муус-Кудулу!
— Тихо!
И стало тихо. Перед нами воздвигся Зайчик. Лицо отмыто, волосы гладко причесаны. На плечах — новехонький длиннополый кафтан с серебряными кюнами-солнышками и бобровой оторочкой. На голове — высокая шапка с белым конским хвостом. На ногах — мягкие сапоги оленьей кожи...
Красавец!
— Мой отец, Первый Человек, повелел!
Повелел он, как же! Знаю я, каков дядя Сарын, если крепко запервочеловечится. Врешь ты, Зайчик, язык твой без костей, врешь и не краснеешь. Аж завидно — мне бы так! Я вспомнил рассказ Баранчая: причины-следствия, время-энергия... Это что же в мире свихнулось, каким таким новым энергоемким причинным местом нашего Зайчика по темечку приложило, что он из сорвиголовы-боотура степенным мудрецом заделался?! Мирит-урезонивает — это Зайчик-то! — и ведь получается, кэр-буу!
— ...повелел: выбрать трех представителей от трех миров. Пусть они решают, где коням скакать! От Небес — Буря Дохсун, от подземных бездн — Бэкийэ Суорун, от Осьмикрайней — Юрюн Уолан!
Боотуры вновь принялись орать. Думаете, они возмущались? Дудки! Они нас приветствовали! И никто не возражал, вот ведь! Ох и Зайчик! Ух и Зайчик!
Отошли мы подальше, чтоб с советами не лезли, и давай решать.

5
Выбор пути

— Отсюда, — Буря махнул рукой, указывая вверх. Крылья его громко хлопнули, нагоняя ветер, — по восточному склону Первых небес.
Там, куда указал Буря, клубились облака, пестрые как грудка молодого тетерева. С облаками играли девять ветров, растаскивая добычу в разные стороны.
— Сиэги-Маган-Аартык? — спросил я.
Вспомнилось, как мы с Мюльдюном возвращались от дяди Сарына домой по этому горному проходу. Сколько раз я ездил по Сиэги-Маган-Аартык позже! Горячил Мотылька или дремал в седле, в зависимости от настроения... Вот, придется теперь Мотыльку без меня скакать. Без меня, зато в дурной компании. А что? Обычное дело. Любая компания соперников, даже если у них копыта и гривы — дурная.
— Да. Тебя что-то не устраивает?
— Погода. В Сиэги сейчас буря за бурей...
Буря Дохсун неприятно улыбнулся при звуке своего имени. Сверкнули белые, как снег, зубы:
— Боишься?
В памяти встал Сиэги-Маган-Аартык, грозный в эту пору. Ледяной ливень, или того хуже, снежный буран; зазеваешься — сшибет с ног. Нигде, кроме проклятого Сиэги, я не видел, чтобы во время бурана лупили молнии. Вой вьюги, мешаясь с грохотом грома, наводил ужас на отъявленных смельчаков...
— Нет, — сказал я. — Не боюсь.
Суорун кивнул. Кто рискнул бы спорить после моего «не боюсь»? Кто выставил бы себя трусом? Было ясно, что хитрец Буря хочет выиграть для своего коня преимущество: путь по родным местам сына Владыки Громов. Небось, конь — мастак скакать под молниями...
— Дальше, — довольный успехом, развивал мысль крылатый исполин, — выходим из Сиэги и гоним по берегу моря Сюнг. Море гнилое, слабаки там отвалятся.
— Почему? — удивился Суорун.
— Надышатся дрянью и повернут назад. Обходим Сюнг с юга, берем выше, по северному подножью...
— Куктуй-хотун? — хмыкнул Суорун.
Похоже, он хорошо знал мерзлую, обледенелую теснину Куктуй-хотун. Знал ее и я. В тех распадках, извилистых и тесных, зимой и летом продуваемых вьюгой насквозь, сложил голову не один путник.
— Да. С Куктуя берем выше...
— Нет, — перебил Бурю адьярай. Глаз Суоруна блеснул насмешкой. — Берем ниже. Самый умный, да? Проныра! С Куктуя вниз, в Нижний мир. Скачем по трясине Салбанык...
— Сдурел? — возмутился Буря. — Коней потеряем!
Я не ездил в окрестностях Салбаныка, памятуя рассказ Мюльдюна о том, как мой старший брат чуть не загубил свое ездовое облако в тамошних болотах. Блуждающие огни, говорил Мюльдюн, жгут хуже россыпи углей. А уж если засосало...
Адьярай зашелся оглушительным хохотом:
— Кто потеряет, а кто и найдет! От Салбанык едем к Муус-Кудулу. Перелетаем залив: слабаки отваливаются. А, Буря? Отваливаются слабаки-то? Вот теперь можно и вверх взять, по Кэхтийэ-Хан...
— На Пятое небо? — изумился я. — От Муус-Кудулу сразу на Пятое?! Ты видел те обрывы? Гребни? Они же непроезжие! Хочешь, чтобы твоему коню мертвая кукушка прокуковала?!
Скалы перевала Кэхтийэ-Хан украшали связки кукушечьих скелетов. Откуда бы они ни взялись, стоило птичьему черепу разинуть клюв и закуковать, как наирезвейший в мире конь сбивался с шага, спотыкался, падал в хохочущую пропасть.
— Договорились, — внезапно согласился Буря, и я замолчал. Двое против одного, спорить нет смысла. — С Пятого берем на Шестое, по выгонам удаганки Кюнгэдэй.
— Детишек не потопчем? — усомнился я.
— Что им будет? Они там все призраки — топчи, не топчи! С Шестого на Седьмое...
— По мысу Уйусу-Хан, — уточнил Суорун. Глаз адьярая затуманился: — Кумыс! Какой у них кумыс! Они его не из молока, из крови квасят...
Я ахнул:
— Твой конь пьет кумыс?
— При чем тут конь? Я пью кумыс, я! Дальше по восточному берегу Энгсэли-Кулахай...
— Оно стонет, — сказал я.
— Кто?
— Море. Все время стонет. Кони испугаются...
— Ничего, испуг лучше плети! С Седьмого на Восьмое, мимо железной горы...
Гора, вспомнил я. Облака под копытами: грязно-желтые, как песок. Ниже они белеют, расслаиваются. Гора растет из мглы. Склоны блестят на солнце. Багряные блики на гладких гранях. Мне десять лет, я моргаю, смахиваю слезы. Кровь колотится в висках...
Гора, и Нюргун в горѐ.
— И вниз, — твердо заявил я. — Оттуда вниз, сюда.
— Если сразу вниз, — Буря задумался, наморщил лоб, — это опять по Кэхтийэ-Хан. Кукушки, чтоб они сдохли!
— Они уже сдохли, — я стоял на своем. — Все, возвращаемся.

6
Уот, да не тот

— Сат! Сат!
Путь коням объявил Буря Дохсун. Сын Владыки Громов желал во всём быть первым, и мы с Суоруном не стали спорить. Только следили, чтоб Буря ничего не забыл, а главное, не переврал в свою пользу. Вмешательство не понадобилось: Буря блеснул и памятью, и честностью. А буйный нрав — дело обычное, среди сильных таких сто на сотню!
Поначалу я сомневался: запомнят ли кони, куда им скакать? Они, конечно, умные, перекованные, а все равно лошади... Потом я сообразил, что дядя Сарын Мотыльку рассказывал про путь к дому Уота, а Мотылек кивал. Ну да, дядя Сарын ему еще пластинку скормил, со значками. Так Мотылек, небось, и без той медяшки дорогу запомнил! Вот и сейчас: кони, змеи, арангасы притихли, замерли и слушали повнимательней иных боотуров. Не галдели, не ржали, не перебивали Бурю дурацкими вопросами.
— Стройся! — завершил свою речь крылатый.
Кони — пусть будут кони, ладно? — послушно выстроились в ряд, мордами на восток, в сторону едва видной отсюда горы Кюн-Туллур, с которой начинается ближайшая дорога в небо. Будь на конях всадники, строились бы втрое дольше.
— Готовы? Сат!
— Сат! Сат!
Земля содрогнулась. Табун взял с места в галоп, и какой-то зазевавшийся адьярай — буо-буо! — едва успел убраться с пути живой лавины. Впервые в жизни я был свидетелем гонок перекованных коней без седоков. Грохот копыт наверняка слышали в соседних аласах. Комья грязи черно-бурой стеной взлетели за крупами скакунов, опали, взлетели снова. Долина превратилась в штормящее море. Волны стремглав катились прочь, дробились, расшибались кипящими брызгами. Кто-то отставал, кто-то вырывался вперед...
Я успел разглядеть мотыльково-белого коня, прежде чем лава хлынула к горизонту, слившись в единое, быстро уменьшающееся пятно. Грохот превратился в рокот, шум далекого прибоя, еле слышный шепот. Силуэт Кюн-Туллур расслоился, затуманился. Гора обернулась колеблющимся маревом, затем ее очертания вернули себе прежнюю четкость. Кони ушли в небо, нам оставалось только ждать. Победитель придет с запада. Когда?
Я невольно поглядел на закат, и туда сразу же уставились другие боотуры.
— Мой Гром быстрый, но не настолько! — заржал Буря Дохсун. — Айда кумыс пить! Прискачет — увидим.
Часть женихов последовала за Бурей, остальные разбрелись кто куда. Оставшись в одиночестве, я постоял, глядя на темные зубцы гор, встряхнулся, гоня прочь невеселые мысли, и шагнул к Нюргуну:
— Есть хочешь? Пить?
Мой брат поднял голову. Глядел он не на меня, а на кого-то за моим плечом. Судя по взгляду, этот кто-то был повыше Юрюна Уолана, но не слишком. Я обернулся. Тонг Дуурай был большой, да, но великанскую стать адьярай утратил. Это его обычный рост, понял я. Таков Тонг, когда усыхает.
— Ты убил моего тезку? — спросил Тонг Дуурай.
— Какого тезку? — не понял я.
— Уота Усутаакы. Ты не знаешь, что у меня есть второе имя? В семье меня зовут Уот Усуму.
— Достойное имя, — я вспомнил огненный выдох Тонга. — Вы с Уотом схожи обличьем. Сперва я даже решил, что он воскрес. Ну, когда увидел тебя здесь...
— Ты бы хотел, чтобы он воскрес?
— Пожалуй, да.
— Ты такой кровожадный? Ты хотел бы прикончить его еще разок? Кстати, как ты убил его? Мечом? Рогатиной? Глядя на тебя, не скажешь, что ты мог справиться с Огненным Извергом...
Тонг — у меня язык не поворачивался назвать его Уотом — говорил спокойно, внятно, совсем не так, как горланил во время ссоры с Бурей. Если по правде, я бы предпочел, чтобы он оставался прежним, наглым и хвастливым великаном. Новый Тонг наводил на меня оторопь. И прыгать он не захотел, и коня на скачки не выставил... Зачем ты приехал в алас дяди Сарына, Уот-не-Уот? Ты что, вообще не намерен состязаться за руку Жаворонка?
— Я убил Уота олененком, — сказал я.
— Чем?
— Свистулькой. Я ее сломал, Уот умер.
— Врешь!
— Уот считал меня слабаком. Он был прав. Слабакам не нужен меч, нам хватает свистульки. Фьють-фьють, и враг повержен.
— Ну, как знаешь. Не хочешь отвечать, не надо. Чего ты смеешься?
— Когда я вру, это сразу видно. А когда говорю правду, ее считают враньем. Наверное, мне лучше молчать.
Тонг плямкнул чудовищной нижней губой:
— Молчать скучно. Когда еще кони вернутся...
— Как ты узнал, — я придвинулся ближе, — что Уота убили? Мы только вчера вернулись...
— Вы вернулись. Привели детей Сарын-тойона. Вы все живы-здоровы. Что из этого следует?
— Что?
— Что мой тезка не жив и уж точно не здоров. Иначе он не отпустил бы пленников. Вас трое, боотуров: ты, Кюн и этот... — Тонг глянул на Нюргуна. В ответ Нюргун набрал полную горсть грязи, сдавил так, что потекло между пальцами, и приложил мокрую ладонь ко лбу. Кажется, моего брата мучил жар. — Сперва я грешил на него. Притворяется, думал я.
— А теперь передумал?
— Да. Его болезнь... Раны тут ни при чем. Бейся он с Уотом, без ран бы не обошлось. Я в курсе, однажды мы крепко поцапались. Кюн? Сломанная рука? Кюн был пленником, Уот скрутил его, как мокрую тряпку. Значит, не Кюн. Остаешься ты.
— Я слабак, — напомнил я.
— И снова врешь. Ты кто угодно, только не слабак. Уот никогда не разбирался в людях. Мы тезки, но я другой. Ты мне не нравишься, Юрюн Уолан. Уезжай, а? Уезжай прямо сейчас, пока я не стал твоим врагом.
Я вздохнул:
— Не могу.
— Почему?
— Мой конь еще не вернулся. А пешком я далеко не уйду.
— Ждешь кого-то?
— Сказал же, коня.
— Я не о коне. Ждешь подмоги? Твой брат, знаменитый Нюргун... Он должен подъехать сюда? Это он убил Уота? Да?!
— Да, — внезапно произнес Нюргун. — Убил.
Тонг кивнул:
— Я так и предполагал. Он убил, а ты просто хочешь, чтобы я тебя боялся. В следующий раз, Юрюн Уолан, вырви слуге язык. Немые слуги лучше всего. Они не болтают лишнего.
— Почему ты не состязаешься? — спросил я. — В чем дело?
— Мой тезка убит Нюргуном. Вскоре Нюргун прибудет сюда, — Тонг улыбнулся. В глотке его тлели раскаленные уголья, наружу текли струйки дыма. — Кто бы ни стал победителем, между ним и невестой будет стоять твой брат. И ты еще спрашиваешь, почему я не спешу участвовать в состязаниях?
— А зачем ты заговорил о мной?
— Я надеюсь, что ты — умный малый. Что ты уедешь вовремя. Умные малые — редкость среди сильных, а мы с тобой поняли друг друга. Ты уедешь, Нюргун не приедет, и все кончится лучше, чем могло бы. Пораскинь мозгами, а? Иначе кто-то здесь точно раскинет мозгами...

ПЕСНЯ ТРЕТЬЯ

Эй, громкоголосые вы,
Гордые тридцать девять племен
Тревожных буйных небес!
Эй, прославленные
Тридцать пять племен,
Населившие Средний мир!
Бедоносные
Тридцать шесть племен,
Владыки подземных бездн!
Слушайте все меня!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Гром и молния

Мы с Нюргуном перекусили вяленым тайменем — запасы мяса у дяди Сарына иссякли, а подсаживаться к чужому костру не хотелось — и выпили по чашке жидкой кашицы из кобыльего молока с тертой сосновой заболонью. Не чувствуя вкуса еды, я то и дело поглядывал на запад, держал ушки на макушке, ловя далекий топот. Кругом веселились женихи — никому, кроме Юрюна Уолана, не было дела до коней, мчащихся по опасным просторам Трехмирья. Когда мы вернулись на поле, изуродованное копытами, к нам присоединилась Айталын: моей неугомонной сестричке, видите ли, надоело сидеть в доме под присмотром!
— Тебя же похитят!
— Кто? Эти дураки?
— А то раньше тебя умные похищали...
— Ар-дьаалы! Нюргун меня защитит!
Нюргун кивнул: защищу, мол. И мне ничего не осталось, кроме как взять сестру с собой. Она первая и услышала. Нет, не топот — ржание.
— Цыц! — велела Айталын, хотя мы с Нюргуном и так молчали. — Ну?
— Что — ну?
Да, ржание. Слабое, едва различимое. Ближе, ближе... С запада! Будь мои глаза камешками, я швырнул бы их в иззубренный горизонт без сожаления, лишь бы что-нибудь разобрать.
— Куда ты смотришь? — Айталын хмыкнула с отвратительным чувством превосходства. — Ты сюда смотри!
И ткнула пальцем в небо.
Стало ясно, почему нет топота. Я отлично помнил, как это — скакать по облакам. Они мягкие, все звуки гасят. Над западным хребтом клубились семицветные тучи, тянулись к нам длинными, распушенными на концах языками. Полоса угольной черноты, туго натянутая на рога острых пиков, светлела по мере приближения: свинец, волчья шкура, серый ноздреватый снег, млечная белизна. Там же, где края облаков подсвечивало солнце, блестел праздник: розовый и лиловый.
Они вынырнули из облачной дымки, и я не сумел сдержать горестный крик. Два коня. Два! И оба вороные! Мотылек, где ты?!
— Анньаса! — ударило в ответ, и я его увидел.
Мотылек несся первым. Белый на белом — я просто не сумел разглядеть его, слепыш землеройный!
— Давай, Мотылек! Давай!
Он мчался, летел, вкладывал в бег всю душу, две души, три. Вы не знаете, сколько душ у коней? Он приближался с каждым мигом, с каждым скачком, а позади Мотылька, не прекращая бега, схлестнулись в беспощадной драке два вороных жеребца. Один, пластаясь в галопе, блестел смоляным глянцем, другой — косматый, с широченной грудью — не отставал, теснил соперника корпусом.
— Ворон, — Нюргун встал рядом со мной. — Люблю.
— Где ты оставил Ворона? — спросил я. — В засаде, что ли?
Мой брат неопределенно махнул рукой:
— Там.
— Где — там?
— У мамы.
— Дома, что ли?
— Нет. У мамы.
— А мама где? Дома, на земле? Или на небесах?
Страшная картина явилась моему внутреннему взору. Нюргун отправляется в поход, спасать Айталын, и уходит он пешком, а мама верхом на могучем Вороне является к папе, по-боотурски требуя сбросить мне в паучий колодец один золотой волос, а лучше все золотые волосы, сколько ни есть, для надежности...
— Мама с Умсур, — объяснил Нюргун. — Ворон с мамой.
— Что?!
— Ну какой же ты дурак! — возмутилась Айталын. — Мама на Восьмом небе, гостит у Умсур. Ворона мы оставили им. Не прыгать же с конем в колёсики... Теперь понял?
«С Седьмого на Восьмое, — вспомнил я слова одноглазого Суоруна. — Мимо железной горы...» Сам предложил, адьярай, меня не спросил. И Буря сам согласился, никто за язык не тянул. Стало ясно, почему Нюргун на мои вопросы отвечал «там, у мамы», вместо того, чтобы назвать место. Для него, небось, память о железной горе хуже отравы...
— Это мой отец, — пробормотал Тонг Дуурай. Усохший, великан пятился от приближающихся коней. Взгляд Тонга был устремлен на Ворона, который только что рванул коня Бури зубами, не позволяя выйти вперед, и оглушительно заржал. – Проклятье, это не лошадь, это самый настоящий ворон. Это мой великий отец…
— Отец! — загалдели кругом. – Отец Тонга!
— Суор-тойон!
— Ворон-господин…
— Величайший великий Ворон-господин!..
Во все глаза Буря Дохсун смотрел на Ворона, измывающегося над Грохочущим Громом, смотрел так, словно и впрямь в обличье ворона Буре явился вождь его племени, грозный и беспощадный Суор-тойон. Мотылек пришел первым, подбежал ко мне, ткнулся мордой в плечо, измазав одежду пеной, кипящей на губах, но это никого не интересовало. Победа Мотылька? Для боотуров победа скакала верхом на Нюргуновом Вороне. Не имело значения, откуда Ворон начал скачки, не важно, принимал ли он вообще участие в состязаниях – Ворон был сильным, сильнее Грома, он утверждал свое главенство зубами и копытами, и этого хватало с лихвой.
Первенство Мотылька растворялось в ярости Ворона. Белый и черный, кони оборачивались единым скакуном о восьми ногах, и, откровенно говоря, я беспокоился, не происходит ли то же самое со мной и Нюргуном. 

Ноздря в ноздрю, вороные жеребцы ворвались на поле. От них, как от двух костров, несло убийственным жаром. Ворон снова заржал, встав на дыбы; низко опустив голову, блестя кровавыми потеками на шкуре, Гром понуро брел к хозяину. Достаточно было видеть их, чтобы ни на миг не усомниться в торжестве одного над другим.
— Ах ты, тварь!
Я упустил момент, когда в руке Бури объявилась плеть с витыми молниями. В мгновение ока став доспешным боотуром, крылатый исполин взмахнул плетью и с оттяжкой полоснул Ворона. Не знаю, убил бы гневный Буря коня, перекованного мастером Кытаем, или только искалечил бы, но Ворона заслонил Нюргун. Сутулый, почти горбатый, даже не пытаясь одеться в броню, закрыться щитом, он принял удар на себя. Что-то случилось со временем, а может, со мной: каждая из молний зажила отдельной, особой жизнью, как еще недавно — дорожки для прыжков, когда я наблюдал за состязаниями. Все они, сколько бы зубцов ни имели, двигались к Нюргуну, но первая молния уже достигла цели, вторая извивалась змеей, вскинувшись к небу, третья искрила на середине пути, четвертая... Черная дыра в груди Нюргуна — дыра, которую, кажется, видел один я — распахнулась шире, раскрыла жадный рот. Ей уже мало было клетки ребер: нижним краем дыра спустилась в живот, верхним наехала на ямочку между ключицами, словно темное сердце разбухало, готовясь поглотить самого носителя.
Треща и полыхая, молнии ухнули в дыру.
Зрением, несвойственным живому существу, я видел, как молнии скачут по выжженным полям, где не росло ни былинки, к далекому горизонту. Это было событием — молнии же! — ярчайшим событием, какое только возможно в черноте. Уносясь вдаль, молнии светились во тьме, и навсегда исчезали за горизонтом, там, где уже — гори, не гори! — никакое событие невозможно. Дыра всасывала их, тянула в глухую сердцевину и пинком выбрасывала на край, за край, в пропасть; укрывала за голодным, жадным, прожорливым горизонтом, где от молний не оставалось и следа.
Горизонт событий, подумал я. Конец света, подумал я.
Неужели я думаю об одном и том же?
Плеть рвануло. Вслед за молниями в черную дыру чуть не унеслась рукоять, рука Бури, сам Буря Дохсун, удалец из удальцов... К счастью, Нюргун отвернулся, и Бурю всего лишь проволокло по земле на три шага вперед. Крылатый исполин едва сумел удержаться на ногах. Он стоял, глядя на изуродованную плеть, и крылья его обвисли грязным тряпьем.
— Не надо, — сказал Нюргун. — Хватит.
Я ждал хохота, насмешек, но боотуры молчали. Я ждал, что Буря кинется в драку, но он не двигался с места. Вокруг нас, точнее, вокруг Нюргуна образовалась пустота. Боотуры пятились, словно боялись, что сделай они лишний жест, издай громкий звук, сплюнь под ноги, и их тоже утащит в черную дыру, за горизонт событий. Биться с моим братом? Сильные опасались задеть его даже словом или неосторожным движением.
Дыра растет, подумал я. Черное сердце, дыра растет, набирает мощь. Нюргун, с тобой нельзя ссориться. Уота ты всего лишь утащил в сон. Кылыса разорвал пополам. Бу̀рину плеть выбросил прочь из нашего мира. Что ты сделаешь в следующий раз, когда кто-то станет тебе поперек пути?
— Не надо, — повторил Нюргун. — Пожалуйста.
В мертвой тишине, усыхая на ходу, Буря подошел к израненному Грому. Словно боотур, облачающийся в доспех, конь облачился в сбрую — седло, узда, стремена — но Буря потрепал Грома по холке.
— Не надо, — велел Буря, повторив слова Нюргуна. — Отдыхай.
Оставив ладонь на шее коня, крылатый прянул в небо. Гром, как приклеенный, взлетел бок-о-бок с хозяином. Я следил за ними, пока они не скрылись из виду.

2
Золотой сыагай

— Время!
На пригорке, до колен в траве, стоял Первый Человек. Оделся Сарын-тойон как на праздник: узорчатый кафтан, пояс в золоте, шапка с тремя собольими хвостами. В голосе — праздник, в одежде — праздник, а на лице... С таким лицом впору на похороны идти, а то и самому помирать ложиться.
— Настало время решить спор!
Все обернулись на голос. Боотуры смотрели на Первого Человека, а он смотрел на нас — хвала небесам, не открывая глаз. Мы ждали, но Сарын-тойон томил нас долгой паузой. Медленно, словно у него задеревенела шея, он поворачивал голову, обозревая толпу, и на измученном, ничуточки не торжественном лице дяди Сарына читалось недоумение. Казалось, кто-то выдернул пригорок у него из-под ног. Ну да, хватит другим по моей образине мысли читать — теперь моя очередь! «Что, это и все женихи? — молча кричал Сарын-тойон. — Эй остальные! Вы куда подевались?» А не сидел бы ты, дядя Сарын, сиднем в своих четырех — помню, помню, в своих тринадцати! — стенах, почаще бы нос наружу высовывал, вот и знал бы, куда! Видел бы, как торопились сильные вслед за Бурей Дохсуном, как спешно покидали алас, едва дождавшись отставших в ска̀чке коней. В небеса, под землю, по просторам Осьмикрайней — уехало бы и больше, да не все кони еще вернулись.
Желающих испытать удачу до конца нашлось немного.
Я лишь одного не мог взять в толк: Нюргун это нарочно, да? На это и рассчитывает? Народ разъедется, оставит Жаворонка в покое... Или ни на что мой брат не рассчитывал, а оно само так вышло?
— Последнее состязание!
Сарын-тойон прочистил горло:
— Кто победит в стрельбе из лука, тот получит в жены мою любимую дочь, красавицу Туярыму Куо!
Женихи взревели от радости. Дядя Сарын величественно повел правой рукой, в пальцах его сверкнуло золото, и из-за спины Первого Человека выступила Жаворонок. Встала рядом с отцом, вся в белом, словно летом оделась в первый девственный снег. Серебро, украшения, самоцветы — смотреть больно. Больно, больно, очень больно. При виде Жаворонка меня в жару продрало морозом. Сегодня был день лиц, и лицо Сарыновой дочери оказалось под стать платью: белое, ледяное, как у покойницы, замерзшей в буран. Отрешенное? Нет, просто никакое, словно девушка отсутствовала не только на том месте, где стояла, но и в собственном теле!
Рев угас.
— Лучший из вас, сильные, получит самое дорогое, что у меня есть! — прозвучал в мертвой тишине голос Сарын-тойона. — Лучший, самый лучший!
Намек? Или мне послышалось?!
— Но для этого мало поразить мишень! Вот золотой сыагай! В нем заключены все три души и разум мой дочери!
Сарын-тойон поднял руку над головой. Солнце полыхнуло на оленьей бабке, сделанной из чистого золота, вплоть до копытца испещренной муравьиными значками. Жаворонок привстала на цыпочки, подчиняясь жесту отца, да так, на цыпочках, и замерла.
— Этот сыагай я запущу в небо. Кто расколет его стрелой, тот высвободит ду̀ши и разум моей дочери. Он свяжет с ней свою судьбу!
Шутишь, дядя Сарын? Головы нам морочишь, да расширятся они? А ты, Жаворонок? Отцу подыгрываешь? Я вспомнил медную пластинку, которую Мюльдюн увез в Кузню со мной за компанию. Медяшка со значками, вся подноготная Юрюна Уолана. Да нет, ерунда! Глупости! Я мальчишкой в Кузню ехал при трезвом разуме, при бодрых душах. Надо же такое выдумать: летает в небе оленья бабка, а в ней...
Сарын-тойон опустил руку с сыагаем — и Жаворонок встала на полную стопу. Сарын-тойон легонько подбросил бабку на ладони. Жаворонок подпрыгнула и застыла. Эк она куролесит, сказал себе я. Умница! Притворщица!
Ну притворщица же, правда?
Будто решив мне ответить, Сарын-тойон повертел сыагай в пальцах, и Жаворонок крутанулась волчком, демонстрируя нам свою красоту со всех сторон.
— Пусть победит лучший! Самый достойный! Самый меткий! Тот, кто по-настоящему любит мою дочь...
Взмах, и сыагай золотой молнией устремился ввысь! На миг мне показалось: Туярыма сейчас тоже взлетит следом, превратится в жаворонка, оправдывая имя. Она и впрямь подалась за оленьей бабкой, всплеснула руками...
И осталась стоять.
— Кэр-буу! Я! Я попаду!
— Я! Я самый меткий!
— Мой лук — лучший!
Вокруг разбухали, обрастали доспехами, хватались за луки оставшиеся женихи. Щурились, вглядывались в небо. Подслеповато моргали — кто одним, кто двумя глазами. Ругались сквозь зубы... Почему я медлю? Почему не стреляю?!
А главное, почему не стреляют они?!
Золотая искра мелькала в вышине. Возникала, исчезала, объявлялась вновь. Выписывала петли и круги, уносилась к сопкам, возвращалась, стремительно меняла направление. Дразнила, издевалась. Морочила. Слепила солнечными высверками. Боотуры вскидывали луки и бранились, так и не спустив тетивы. Отчаянно терли слезящиеся глаза...
— Дьэ-буо!
Щелчок тетивы. Залихватский свист. Бэкийэ Суорун все-таки выстрелил — навскидку, не целясь! На что ты надеялся, адьярай? На удачу? Удача любит смелых! Мы окаменели, следя за полетом стрелы. Стрела ушла в небо, превратилась в темную черточку, в точку... Небо насмешливо подмигнуло драгоценным бликом — совсем с другой стороны.
Мимо!
Шлёп!
— Арт-татай!
Что-то шмякнулось прямо в лоб неудачливому адьяраю. Лягушка! Причем здоровенная. От боотурского хохота дрогнула земля:
— Невеста!
— Невесту добыл, хыы-хык!
— Жену!
— Целуй ее скорее!
— На свадьбу позови!
— Детишек ей настрогай!
— Это, небось, Парень-Трясучка кинул...
К счастью, упоминание Парня-Трясучки без последствий кануло в гаме. Сам же айыы, что выдвинул обвинение, лишь разок бросил косой взгляд на мрачного Нюргуна — и поспешил исчезнуть с глаз долой. Один я знал, чьих это рук дело — лягушками бросаться. Что там знать? Вон она, моя младшая сестрица, от смеха давится. В отличие от бедняги Суоруна, красавица Айталын редко промахивалась. «Нечего на наших жаворонков зариться! — сверкало в ее взоре. — Ишь, рожа адьярайская!»
— Тьфу на вас! — рявкнул взбешенный Суорун. — Сами стреляйте, косорукие! То-то я посмеюсь!
Хохот усилился. Багровый от гнева, злой, злой, очень злой адьярай свистнул Оборотня, благо тот успел вернуться, и в сердцах топнул ногой. Впервые я увидел, что значит «провалиться от стыда сквозь землю» не на словах, а на деле. Земля раскололась, из трещины пахну̀ло одуряющим жаром — и Бэкийэ Суорун сгинул в безднах Нижнего мира.
— Ноги моей!.. — услышали мы. — Здесь больше...
Слизистые пласты в трещине потянулись друг к другу, слиплись, срослись; разлом затянулся, словно боотурская рана, и голос адьярая стих.

3
Мастер обещаний

Женихи угомонились. Смех обернулся усталостью и опаской. Кое-кто еще поглядывал в небо, но целиться даже не пытался. Разделить позор с Суоруном? Да лучше живьем свариться в кипятке! Многие заторопились к возвратившимся коням: прочь, прочь отсюда! Что нам здесь делать? Это ж не состязания, а сплошное издевательство над честными боотурами!
Сарын-тойон бесстрастно дергал сомкнутыми веками. Наверное, следил за бегством женихов.
— Ну что, дружок? — спросил он меня. — Нравится?
Правое веко дернулось по-особенному. Подмигивает? Первый Человек подмигивает? Мне?! Сарын-тойон вечно звал меня дружком: и тогда, когда первочеловечился, и тогда, когда усыхал. Для кого другого разницы не было, только не для меня. Я этих двух «дружков» в жизни не спутал бы...
— Дядя Сарын, — я чуть не заплакал. Хорошо еще, что от мельтешения золотого сыагая плакали все, кому не лень, и слезы Юрюна Уолана не привлекли внимания. — Дядя Сарын! Ты...
— Молчи!
— Я...
— Не лезь, все испортишь...
Подвиги? Я не знаю подвига выше и труднее, чем тот, который совершил Сарын-тойон в ночь перед состязаниями, когда гроза властвовала над аласом. Усохнуть после двух лет жизни Первым Человеком? Усохнуть не по приказу, не потому, что тебя, едва ты открыл глаза, тычут мордой в землю, а из-за тихих, еле слышных слов дочери: «Только за него. Ни за кого больше...»?! Случалось, я воображал эту схватку, смертный бой дяди Сарына с Сарын-тойоном, и с головы до ног покрывался холодным потом, останавливая воображение на всем скаку. Позже я много раз хотел спросить у дяди Сарына, как это было, и не мог, сворачивал разговор на другую тему. Да и он неоднократно хотел признаться мне, поделиться страданиями, облегчить ношу — я видел, как он хочет и не может, отшучивается, болтает о пустяках. В конце концов мы прекратили тщетные, а главное, мучительные попытки. Нет, и ладушки. Тем более, что в нашей жизни, которая началась после состязаний, это уже не имело значения.
Я только скажу вам, что лично я после бурного распервочеловечиванья с неделю лежал бы пластом. Наверное, и Сарын-тойон лежал бы, когда бы ему дали полежать. Сильные? Это мы, боотуры, что ли, сильные?! Дядя Сарын, сыграй мне на дудке. Уж я-то знаю твою силу, зрячий слепец, Первый Человек, первый настоящий человек, встретившийся Юрюну Уолану в детстве...
— Пусть победит самый лучший? Не так ли, дружок?
Да, дядя Сарын. Я понял твой замысел. В золотой сыагай, покрытый твоими мудрёными знаками, невозможно попасть стрелой. Скоро в этом уверятся последние женихи. Они разъедутся, сыпля проклятьями...
— Самый Лучший, — подтвердил Нюргун.
Мой брат начал расти. Черная дыра в его груди встрепенулась, будто птенец, разбуженный невпопад, расправила угольные перепончатые крылья. Они росли вместе: Нюргун и дыра, заменившая моему брату сердце.
— Стой! Не надо!
Остановиться, когда уже начал расширяться, очень трудно, почти невозможно. Это я знаю по себе. Нюргун справился. Дыра билась в груди, силилась вырваться на свободу — больше, больше, еще больше! — но Нюргун дыру не пускал. Держал мертвой хваткой, стоял на своем, хотя по темному, осунувшемуся лицу Самого Лучшего градом катились крупные капли пота. Я наложил запрет на боотурство, и мой брат подчинился.
— Почему?
Думаете, это спросил Нюргун? Нет, для него не существовало никаких «почему», если я запрещаю. Вопрос задал дядя Сарын. И знаете, что мне почудилось? Нас окружили стены юрты-невидимки — как там, в Нижнем мире, когда Нюргун схватился с Уотом Усутаакы. Только в Нижнем мире я оказался снаружи, а сейчас — внутри. Я, Нюргун, дядя Сарын. Кроме нас, никого не существовало.
Жаворонок?!
Ее не было с нами. Я ее не чувствовал. Да вот же она, рядом с отцом! Глаза протри, сильный! Нет. Ее здесь нет. Сон? Нюргун утащил нас в свой сон, как Уота? Мы все спим?
— Почему? — повторил дядя Сарын.
— В сыагай нельзя попасть! — объяснил я. — Ты сам это устроил!
— Я?! — изумился дядя Сарын.
— А кто же еще?! Никто не сумеет попасть в сыагай, и женихи разъедутся. Я останусь, Жаворонок бросит притворяться — и мы поженимся. Так? Ведь это твой план?!
— Нет, это твой план. И не такой уж глупый, как может показаться. Увы, дружок, моя дочь не притворяется. Тут всё по-настоящему, знаешь ли.
Он выглядел бесконечно усталым. И старым, очень старым. Куда там Первому Человеку! Как он на ногах-то держится?
— По-настоящему?! Ты с ума сошел?
— Не исключаю.
— Ду̀ши Жаворонка — в этой летучей бабке?!
— Именно так.
— Но зачем?!!
— Последнее состязание. Оно должно быть таким, чтоб никто кровь из носу не смог оспорить результат, потребовать переиграть турнир. Победитель в данном случае получает не просто невесту, человека-женщину. Он получает ее душу, мысли, всю её с потрохами! Кто после этого посмеет возразить? Тут нельзя обманывать, Юрюн. Играем честно, карты на столе. Видал этих балбесов? Иные чужую душу за три полета стрелы чуют. Обман бы точно раскусили...
Я молчал. Целый мир без возражений ждал меня: женихи, Нюргун, Сарын-тойон. Лишь черная дыра не желала ждать, но Нюргун держал ее за глотку, и дыре волей-неволей приходилось ждать вместе со всеми.
— Тебя не зря назвали Сарыном, — наконец сказал я. — Ты обещал Жаворонка Уоту еще до ее рождения. Ты обещал Жаворонка мне. В обоих случаях мне известно, почему. Сейчас ты пообещал свою дочь самому лучшему — стрелку, который расколет золотой сыагай. В прошлые разы твои обещания вышли нам боком. Позволь спросить тебя, на что ты рассчитываешь сейчас?!
— На самого лучшего.
— Самый Лучший, — кивнул Нюргун. — Да.
И снова начал расширяться.
— Да ты посмотри на него! — заорал я. — Посмотри!
Время рвануло с места в галоп. Его, считай, не осталось — последние мгновения вихрем уносились в черную дыру, исчезали в ней. Не открывая глаз, дядя Сарын взглянул на Нюргуна — и содрогнулся.
— Видел? Ему нельзя! Нельзя!
Поразил бы Нюргун золотую искру, порхающую в небе? Да, наверное. Мой брат был способен на многое. Ради меня — на всё. Но для этого ему нужно было стать боотуром. Сделаться большим, большим, очень большим. А значит, черное сердце Нюргуна тоже стало бы очень большим. Можно ли удержать такое сердце в ладонях?
Не знаю. И знать не хочу.
Будешь и дальше прятаться за чужие спины, сильный?

3
Золотой волос надежды

Костяной лук-чудовище я помнил еще по Кузне. Нюргун наложил стрелу на тетиву. Поднял тяжелый взгляд к небесам. Я бы такой взгляд не поднял, надорвался. В зрачках моего брата пульсировали, рвались на волю черные дыры.
— Нет, — сказал я ему. — Я сам.
У дяди Сарына отвисла челюсть. Он не верил тому, что видел. А видел дядя Сарын, как усохший слабак шагает вперед и отодвигает Нюргуна в сторону. Огромного Нюргуна. Доспешного Нюргуна. Самого лучшего Нюргуна.
А что? Обычное дело.
И Нюргун послушно отступил.

Лук. Мой лук. Вот, в руке.
Стрела.
Золотая бабка. В небе.
Слепит. Пляшет.
Глаза!
Тру, моргаю. Пла̀чу навзрыд.
Мелькает. Мелькает. Мелькает.
Пропала. Не вижу.
Вижу.
Не вижу!

Позже я тысячу раз переживал во сне свой звездный час, будь он проклят. Переживал заново, как впервые. Вспоминал наяву. Поднимал и опускал лук, моргал, рычал, ругался на чем свет стоит. Стрелок, я был боотуром. Для боотура все просто. А для того, кто вспоминает... Со временем, барахтаясь в памяти, как в паучьем колодце, я уверился: нас было двое, Юрюн-боотур и Юрюн-слабак. Одному требовалось всадить стрелу в вертлявую искру. Другой же бубнил ему под руку, давал советы, мучился сомнениями, думая, что помогает, но это вряд ли.
Иногда мне кажется, что я разговаривал с самим собой, как в детстве говорил с Нюргуном, прикованным к столбу. Уж не знаю, помогло ли это Нюргуну освободиться, но перетерпеть плен — да, помогло.

Вихрь. Взметнулся.
Летит!
Вверх летит! К моей искорке!

Это не вихрь, мой дорогой, мой сильный Юрюн. Это Тонг Дуурай. Помнишь: «Я надеюсь, что ты — умный малый. Что ты уедешь вовремя. Умные малые — редкость среди сильных, а мы с тобой поняли друг друга...»? Великан ждал своего часа и дождался. Считай, все разъехались, Бури Дохсуна, главного соперника, больше нет; остальные — так, мелочь. Слабаки! Бури нет, зато есть Нюргун. Нюргун здесь! Если ты, Юрюн, отметил чудовищность костяного лука в руках брата, то уж Тонг наверняка обратил внимание на лук и сделал правильные выводы. Нюргун вступил в спор, а значит, следует торопиться. Отступить? Состязаться? Стрелять первым? Шиш вам, крутой оплеванный шиш! Зачем рисковать промахом, позором, когда можно взять и схватить? Взлететь и сграбастать золотой сыагай? Никто об этом не подумал, а Тонг Дуурай подумал. В сыагае — ду̀ши и разум Жаворонка? Отлично! И пусть теперь Сарын-тойон попробует не отдать дочь в жены хитроумному Тонгу! Кому нужна бездушная, безмозглая кукла? Да и тело, оставшись без душ, долго не протянет. Хочешь, не хочешь, Первый Человек, а придется тебе решать в нашу пользу!
Это и впрямь было похоже на вихрь. Плюясь синим огнем, Тонг Дуурай крутнулся волчком. Плоть великана размазалась, превратилась в бешено вертящийся смерч, и адьярай прянул ввысь.
У всех адьяраев есть короткие пути. У нижних — под землю, у верхних — за облака̀.

Летит! Схватить хочет! Забрать!
Жаворонок!
Не отдам!
Люблю. Люблю. Очень люблю!!!

Золотой высверк — сыагай в небе. Стальной высверк — наконечник стрелы. Высверк красной меди — накладка на луке. Слова, которые истинный боотур умрет, а не произнесет вслух — мы произносим их вместе, Юрюн-слабак и Юрюн-сильный. Кричал я тогда? Шептал? Какая разница, если три сверкающих блика — цель, стрела, лук — слились в один, и от меня в небо протянулась сияющая нить. Золотой волос надежды — ты видишь, папа? Нет, ты правда видишь? Нить связала мои ду̀ши с душами Жаворонка, и стрела ушла в полет.
— Куда? — завопил дядя Сарын за миг до выстрела. — Куда ты метишь, балбес?!
Я не ответил. Я знал, куда мѐчу, и знал, что не промахнусь.
Впрочем, Тонг Дуурай тоже кое-что знал. Из недр смерча выпросталась когтистая лапа. Она схватила оленью бабку, сомкнула пальцы вокруг добычи, уведя ее с того места, где бабка только что была — и в Тонгов кулак вонзилась моя стрела, с треском расколов сыагай на четыре части. Кулак разжался, распахнулся красным цветком о пяти лепестках — и три золотых обломка упали с неба в мою подставленную ладонь.
Три.
Не четыре.
Удар стрелы подбросил четвертый обломок вверх. Уверен, он тоже упал бы в ладонь — по-другому и быть не могло! — но я недооценил Тонга. В последний момент великан успел взмахнуть левой, уцелевшей рукой, поймать беглеца на лету — и рвануть в зенит.

Вор! Ворюга!
Украл! Удирает!
Очень плохой! Убью! Верну!

Тут мне-усохшему и добавить-то нечего. Мне и сейчас мерещится, что вторая стрела сорвалась с тетивы быстрей, чем легла на нее. Извините за грубость, но из песни слова не выкинешь, а я всегда предпочитал говорить правду...
Прямо в задницу, кэр-буу!
Адьярай извернулся ужом, подброшенным в воздух. Сперва я решил, что стрела лишь задела похитителя. Царапина, пустяк, боотур и не заметит! Но с небес рухнул дикий, отчаянный рев, полный боли и ярости. От великана отделился кусок плоти, брызжа кровью, кувыркнулся вниз...
Моя стрела превратила жеребца в мерина.
Тонг метнулся следом за утраченным достоинством. Не знаю, был ли он знаком с Уотовыми братьями, способными пришить что угодно к чему угодно, но потерю Тонг догнал, схватил, для чего ему пришлось разжать пальцы здоровой руки...
И четвертый, последний кусок сыагая присоединился к трем другим.
Я не смотрел на небо. Не слушал проклятий улетающего Тонга. Дрожа от возбуждения, я видел, как обломки срастаются, превращаются в единое целое. Значки-муравьи, испещрившие сыагай, пришли в движение. Золото потекло, плавясь. Чудо! — оно осталось прохладным, когда я ждал ожогов. Солнечная капель пролилась меж пальцев, ушла во влажную, жирную почву; впиталась, исчезла.
Жаворонок глубоко вздохнула. Моргнула, прижала руки к груди. На лицо ее возвращались краски. Не помню, как я оказался рядом. Подхватил, не дал упасть.
— Я... Я спала?
— Может быть.
— Мне снилось: ты...
— Победа! Честная победа! Я отдаю свою любимую дочь Туярыму Куо в жены Юрюну Уолану, сыну Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун! Слово Первого Человека — камень и железо! Да будет так!
Над нами гремел торжествующий голос Сарын-тойона, я тонул в заплаканных, счастливых глазах Жаворонка — и не обратил внимания, что из-за дальних сопок объявился новый всадник. В последнее время все ехали отсюда, он же ехал сюда.
Дядя Сарын подошел к нам.
— Как сказал бы твой отец, обжалованию не подлежит! — устало выдохнул он.

4
Гость в дом — радость в дом!

Почему мы сразу не ушли? Что нам помешало? Понурые женихи, что собирали свои пожитки и подзывали коней? Вряд ли. Жаворонок, засы̀павшая нас вопросами? Айталын, брызжущая радостным ехидством? Нюргун?! Уж точно, не Нюргун. Мой брат был занят. Сейчас, когда не требовалось никого спасать, он сел на пригорке, прижал ладони к груди — так и сидел, глядя вдаль.
И всадник нам тоже не мешал. Ну, едет себе и едет. Обычное дело.
Зато приунывших женихов новый гость очень даже заинтересовал. Это мы неудачники, буо-буо?! Мы хотя бы приехали к сроку! Пили-гуляли! Состязались, да! А ты вообще опоздал! Все разъезжаются, а ты явился, хыы-хык! Не запылился, гыы-гык! А вот и запылился! Еще как запылился! А на̀ тебе шиш оплеванный! Видал такой? Крученый, с присвистом!
Все это они всаднику и высказали, когда тот подъехал. Хорошо, если нашелся кто-то невезучей тебя! Выходит, ты уже и не худший. Опять же, есть над кем посмеяться — славное развлечение, достойное...
Боотуры. Что с них, то есть, с нас взять?
Гость хмурился, молчал. В драку лезть не спешѝл — спѐшился, и только. Стоял, осматривался — вроде мир впервые увидал.
— Вот же дураки-и-и-и... — тихонько протянула Айталын, качая головой.
Моя сестра первая поняла, кто перед нами. А за ней поняли вторые и третьи:
— Ты гляди!
— Женщина!
— Человек-женщина!
— Баба, дьэ-буо!
— Боотур-баба, хыы-хык!
— Боотурша!
— Боотурица!
— Бабатур, гыы-гык!
— Эй, ты чего? Зачем человеком-мужчиной вырядилась, а?
Длинный, до колен, кафтан желтой оленьей кожи. Вставки из куньего меха, соболья оторочка, серебряные висюльки. Ровдужные штаны с узором по швам. Теплые волчьи сапоги. Это летом-то! И не жарко ей?! Круглая шапка, на верхушке — стальное острие...
Впервые я видел женщину-боотура. Слышал, что такие бывают, помню историю с Жаворонком, но истинных боотурш я до сих пор не встречал. Остальные, судя по гоготу — тоже. Наряд гостьи показался мне знакомым, но припомнить, где я мог видеть этот кафтан, штаны и шапку, сразу не получилось. А потом стало не до нарядов.
Боотурша удостоила зубоскалов взглядом. Лицо у нее было суровое и по-своему красивое, только красивое не по-женски. Ростом и ста̀тью гостью тоже не обделили. Даже усохшая, она смотрелась внушительней большинства женихов. А вела себя уж точно достойней насмешников!
Наверное, у меня дурной глаз. Гляну, и молоко киснет. Едва я отметил достоинство гостьи, как все пошло наперекосяк.
— Нюргун! — гаркнула боотурша.
Мой брат вздрогнул, обернулся на голос — и прикипел к женщине взглядом. Если честно, мы изрядно опешили. Кто она такая? При чем тут Нюргун? Я собрался было подойти, расспросить, но меня опередили:
— Что — Нюргун?
— Нюргуна ищешь?
— Замуж хочешь, да?
— За Самого Лучшего, буо-буо?
— Зачем тебе Нюргун? Ложись со мной!
— Нюргун!
Гостья сдвинула брови, ударила себя ладонью в грудь:
— Нюргун!
— Это ты, что ли, Нюргун?!
— Кыс Нюргун?
— Кыс Нюргун, хыы-хык!
— Самая Лучшая? Хочу, да!
— Кыс-кыс-кыс! Идем со мной, красавица!
— Со мной!
— Я лучше! Идем!
Позже, вспоминая мерзость, свидетелями которой мы стали, я сообразил, что боотуры просто не могли взять в толк, как вести себя с гостьей. Боотурша? Ишь, диковина! И что с ней прикажете делать? Кумыс пить? Силами меряться? А вот залезть на такую, небось, хорошо будет! В головах варилась каша — бурлила, вскипала, лезла наружу насмешками и непристойностями.
— Идти? — спросила гостья. — С вами?
— Да!
— Зачем?
— За тем!
— За этим самым! За самым лучшим!
— Бороться станем, хыы-хык!
— Мой верх будет, я на тебя залезу!
— А твой верх — ты на меня!
Кто-то не выдержал, шагнул вперед:
— Человека-мужчину хочешь? Настоящего?
И ухватил гостью за грудь.
Никогда раньше я не видел, чтоб расширялись так быстро. Миг, и над похабником выросла гора, с головы до ног закованная в броню. Кольчуга со сверкающим зерцалом, островерхий шлем, латные рукавицы... Пощечина отшвырнула неудачливого жениха к пригорку, где сидел Нюргун, и я расслышал знакомый, очень знакомый хруст. С таким звуком сломалась шея Омогоя от затрещины Мюльдюна-бёгё. Помните? Мне не требовалось подходить к жертве боотурши, проверять, дышит ли.
Мертвец, он и есть мертвец.
Усыхала незнакомка дольше, с явной неохотой. Будто намекала: кто еще желает?
— Бешеная!
— Кыс-Илбис!
— Одержимая...
Окажись здесь Буря Дохсун или Тонг Дуурай, все могло бы сложиться иначе. Эти бы не отступили. Но оставшиеся боотуры... Слабаки, презрительно бросил бы покойный Уот, и был бы прав. У слабаков хватило ума не ввязываться в битву, позорную при любом исходе. Они сочли за благо поспешить прочь. Лишь какой-то бедняга айыы бродил поодаль, на безопасном расстоянии — ждал коня, припозднившегося со скачек.
И тут Нюргун встал. Он вставал долго, очень долго, хрустя коленями и затекшей спиной. За ним валилось в бездну солнце: косматое, багровое. Кровь текла по клыкам далеких гор, к аласу ползли летние, тяжелые на ногу сумерки. От Нюргуна к боотурше протянулась длинная тень. У тени имелось свое собственное черное сердце. Оно билось в такт сердцу, рвущемуся на свободу из тесной человеческой груди, и Нюргуну приходилось удерживать сразу две пульсирующих дыры.
— Ты!
Палец гостьи указывал на Нюргуна. Их разделяла треть полета стрелы, но казалось, что боотурша стоит в шаге от моего брата, и ее палец вонзается прямо в Нюргунову грудь.
— Ты! Ты никто!
Нюргун молчал.
— Тебя нет! Есть только я!
Нюргун пожал плечами. Нет, есть — что с того?
— Я — Нюргун! Я!
Нюргун молчал.
— Биться! Хочу биться! С тобой!
— Завтра, — сказал Нюргун.
— Сегодня!
— Нет, завтра. Люблю.
Я не понял, что он любит. Битвы, что ли? Мы тащились за Нюргуном, бредущим к дому, я всё хотел спросить, что он любит, да так и не посмел, а женщина осталась стоять на поле для праздников.
На закате она ждала рассвета. Ей позарез нужно было завтра.

ПЕСНЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Он ведь должен был
Жениться на ней;
А гляди-ка —
Тешится дракой вовсю
С предназначенной подругой своей...
Есть ли что на свете святей,
Чем жениться по воле судьбы?!
А он ее лупит, гневом дыша.
Да и девка тоже, видать, хороша!
Вместо того, чтобы замуж идти
За суженого своего,
Тумаками она встречает его,
Пинками угощает его!

«Нюргун Боотур Стремительный»

1
Дела семейные

В доме нас ждал этот самый. Ну, этот. Я все время забываю нужное слово.
— Сюрприз! — сказала мама.
Да, точно, сюрприз.
Стол был накрыт, но пустовал без еды. Брусничный отвар в глиняном кувшине, кисляк в плошке, дюжина чашек, и всё. Зато народу в трапезной собралось — ой-боой! Как на свадьбу или, тьфу-тьфу-тьфу, на поминки. Чего я плююсь? Это вы мне ответьте, чего тетя Сабия вечно плюется через левое плечо, когда говорит о хорошем, а случалось, и о нехорошем! Скажет и плюется... Эту заразу я от нее подхватил. Вон она, тетя Сабия. И лицо у нее не свадебное, нет.
Думаете, чего мне поминки на ум пришли?
— Садитесь, — предложила Умсур. — Умаялись, небось?
— Ты когда прилетела? — спросил я. — Давно?
— С конями. Я над Вороном кружилась. Не заметил?
— Белое на белом? Тебя, когда ты стерх, в облаках и не разглядишь!
— А чего ты такой красный?
— От смущения. Сестру не приметил...
Ага, еще и от вранья. Мы, боотуры, на Ворона с Громом пялились, на схватку коней — явись в небе огненный змей, и того проморгали бы!
— Мама на тебе прилетела? — сдуру брякнул я. — Верхом?
Умсур выразительно постучала согнутым пальцем по голове. В смысле, да расширится она!
— Я с Мюльдюном, — объяснила мама. — Ворон чужого вороного приметил, и сразу вдогон. Бегут, дерутся. Умсур за ними, на крыльях... А тут Мюльдюн, с облаком. Он меня и подвез.
— А где Мюльдюн?
— Улетел. Подбросил меня и улетел. Он...
Мама не удержалась, глянула на молчаливого Нюргуна. Ну да, Мюльдюн-бёгё во всём силач, только в одном слабак. Неохота ему с Нюргуном встречаться.
Мама, подумал я. Умсур, Айталын, тетя Сабия, дядя Сарын. Жаворонок. Мы с Нюргуном. У стены Зайчик сидит, прямо на полу. Мюльдюн, считай, тоже с нами. Ведь был же, был здесь, и маму подвез. А что улетел, это пустяки. Вся семья в сборе, кроме папы. Хотя, если вдуматься... После явления папы в небесах, после нашего бессловесного разговора я не мог избавиться от ощущения, что папа тут, никуда не делся. Что бы ни происходило, что бы ни произошло завтра или послезавтра, было насквозь пронизано законом — нитями сотни, тысячи разных законов, которых я не знал, но это не освобождало Юрюна Уолана от ответственности. Папа, ты суров, но это ты! Скажи мне, зачем моя семья, моя жизнь едва ли не целиком, без остатка собралась в доме дяди Сарына? Зачем?!
Что грядет?!
— Теперь можно? — спросил из угла огромный черный адьярай. — Мне теперь уже можно рассказывать?
— Мастер Кытай?!
Наверное, я ослеп. Утратил зрение, а золотой сыагай разбил чудом, попущением судьбы. Не заметить кузнеца? Ладно, стерх, белое на белом. Но громадина-кузнец?!
— Что вы здесь делаете, мастер Кытай?
— Расхозяйничался братец, — язвительно буркнула Умсур. — В чужом доме гостя пытает... За дочкой он приехал. Устраивает?
— За дочкой, — подтвердил кузнец. — Она хоть жива?
Я так и сел. Вроде Зайчика, под стеночку, и ноги протянул. Лишь руки жили отдельно — двигались, чертили, рисовали в воздухе картину за картиной, словно хотели заменить одеревеневший язык. Боотурша с коня: прыг! Адьярая: хрясь! Адьярай: брык! Женихи: арт-татай! Басах-тасах! Боотурша: Нюргун! Женихи: Кыс Нюргун! Ну, вы поняли, о чем я. И все, кажется, поняли.
Рядом сел дядя Сарын. Охнул:
— Куо-Куо? Это была Куо-Куо?!
— Куо-Куо? — квакнул и я. — Правда?
Кузнец потупился, как если бы мы уличили его в чем-то постыдном:
— Ага. Вы ее там не пришибли?
— Нет.
— А она вас?
— Нас — нет. Ну, пока нет. Сказала, что Нюргуна пришибет, только позже. Ей Нюргун не нужен, она теперь сама Нюргун. Вы меня извините, мастер Кытай, но ваша дочка всегда была... — Я повторил жест Умсур, постучав согнутым пальцем по голове. — Просто раньше ей любви хотелось, а сейчас, наверное, расхотелось. Сейчас ей бы подраться... Стойте! А почему она в доспехе? С оружием? Что вы с ней сделали?!
— Можно, — кивнула мама, обращаясь к кузнецу. — Теперь можно, Кытай. Рассказывай всё, как есть.

2
Рассказ Кытая Бахсы, кузнеца с сотней прозвищ, о том, как он выбирал из двух зол и что сделал со своей единственной дочерью

Да, она родилась сильной.
Нельзя сказать, чтобы мы со старухой не пытались завести других детей. Пытались, и еще как, пока не вошли в возраст, когда чресла иссякают, а чрево высыхает. Пришлось смириться, что будем доживать свой век без сыновей. А дочь... Что дочь? Когда в четыре года она своротила мою наковальню, сомнений не осталось.
В детстве боотуры, если не считать силы, очень похожи на обычных детей. Это я про разум, если вы не поняли. Расхождения начинаются после пяти лет: рассудок боотура, когда его голова расширяется, приостанавливает развитие, зато в усохшем состоянии все движется, как обычно. Знания, навыки, память... Ну хорошо, не как обычно. Если ты часто расширяешься, разум-боотур выламывается в первый ряд, и это скверно влияет на усохший разум.
Родилась ли моя дочь слабоумной?
Нет.
Это я сделал ее такой.
Я не хотел иметь в семье боотуршу. С сильными куча забот, но речь о другом. В конце концов, родители вырастили тебя, Юрюн, и тебя, Нюргун... Извини, я болтаю чепуху. Тебя, как ни крути, растили не лучшим образом. Но следует признать, что прикованный к оси миров ты был безопасен, а значит, не доставлял хлопот семье. Все, все, возвращаюсь к моей дочери. Сила? Ее силу мы со старухой обуздали бы, приучили к повиновению. Много ли надо? Еда, питье, работа по хозяйству... Что, Юрюн? Обычное дело? Вот-вот, обычное.
Проблема заключалась в моей работе.
Да, я знаю слово «проблема». А, понял! Ты не знаешь слова «проблема». Проблема — это яма, которую нужно перепрыгнуть, а разбег взять негде. В Кузню постоянно наезжали боотуры: и дети, нуждающиеся в перековке, и их сопровождающие, взрослые мужчины. Обычно я стараюсь не принимать больше одного ребенка за раз. Почему? Помнишь, я назначил перековку Эсеху Харбыру, и тут внезапно явились вы с Нюргуном? Чем дело кончилось? Верно, дракой. Взрасти я дочь сильной, дракой кончались бы две перековки из трех. Я бы сыпал угрозами, разнимая драчунов, и однажды...
Нет, даже думать не хочу. Я не боялся гибели кого-то из юных боотуров, не боялся и того, что моя дочь погибнет в сражении. Я боялся, что моя работа пойдет прахом, что огонь в горне погаснет навсегда.
Мерзавец? Нет, уважаемая Умсур. Я кузнец.
Со старухой я не советовался. Вы, почтенная Нуралдин-хотун, отлично знаете, что происходит с женами, когда они слишком долго живут с такими мужьями, как мы. И вы, почтенная Сабия-хотун, тоже. Решение я принял сам, сам за него и отвечу. Когда моей дочери исполнилось десять лет, и я увидел, что она нуждается в перековке — я отказал ей в своем ремесле.
Нет, она не умерла. И даже не заболела. Женщины-боотурши этим и отличаются от боотуров-мужчин — отсутствие перековки их не убивает. Куо-Куо — я привык называть ее так, как ей нравится — выжила, выросла сильной, вернее, недосильной. Со взрослым боотуром она бы не совладала, но с детьми, которых привозили в Кузню, справлялась легко. Тебя, Юрюн, не удивило, что Куо-Куо валяла тебя по конюшне, как хотела? Ты же не мог вырваться? Ты, который незадолго до приезда к нам сломал шею завистнику Омогою? Взрослому, крепкому парню?! Что? Я ошибаюсь? А, это не ты сломал шею Омогою, а Мюльдюн! Но если бы Мюльдюн не вмешался, ты бы прикончил Омогоя?
Если так, какая разница, в чьих руках треснула шея бедняги?
Тело моей дочери не пострадало, пострадал рассудок. Ее поведение стало напоминать поведение боотура, который не любит усыхать. Детские повадки, помноженные на похоть созревшей женщины — нам со старухой приходилось трудно. Наказания соответствовали телесной крепости Куо-Куо — я бил ее молотом, вешал за ребро на крюк. А что прикажете? Сечь розгами? Трепать за косы? Она рассмеялась бы мне в лицо. И никто из гостей Кузни — ни дети, ни взрослые — не принимал во внимание то, что обычная девушка мигом скончалась бы от удара молота, а на крюке не выдержала бы и часа.
Вы, боотуры, ненаблюдательны.
Все кончилось с приездом Нюргуна. Юрюн, ты понимаешь, о чем я? Вы убрались прочь, и месяц спустя я не узнал свою дочь. Что? Да, месяц. Точно, месяц. Два года? Какие два года?! Нет, я не хочу спорить. Я знаю, когда Куо-Куо изменилась, и хватит об этом. Она слегла, и старуха моя выплакала себе все глаза. Старуха не понимала того, что понимал я: девчонка нуждается в срочной перековке, как нуждался в ней Нюргун. Будь я суеверным, решил бы, что ты, Нюргун, передал ей часть своей злой судьбы, превратил в человека-мужчину. Я уже говорил вам, что мужчины-боотуры мрут, как мухи, без перековки? Простите, я волнуюсь. Короче, я тянул до последнего, и когда убедился, что выхода нет, что я теряю дочь... Пинками я поднял Куо-Куо с ложа и отправил в оружейную: выбирать доспех. Затем разжег огонь в горне и приступил к работе.
Да, перековка прошла успешно.
Конь? За конем для дочери я поехал сам. Гнать табун мне не пришлось — Дьэсегей-тойон, мой давний приятель, встретил меня на границе своих владений с уже отобранным животным. Я вернулся домой и начал вторую перековку. Испытание Куо-Куо я тоже провел сам. Взял молот, заорал: «Ах ты, дрянь! Хочешь на крюк?» Она оделась в доспех и вооружилась быстрей быстрого. Я едва успел удрать подальше и до вечера не возвращался.
Когда я вернулся, она перестала разговаривать со мной. Не уверен, что она вообще замечала мое присутствие. Неделю спустя ее перестала интересовать мать. Мы кормили ее, стелили постель, стирали одежду. Она блуждала вокруг Кузни, размышляя о чем-то, недоступном нам, а может, прислушивалась к тайным голосам. Сошла с ума? И этого я не исключаю. Легко рехнуться, если ты не спишь. Да, она перестала спать.
Совсем.
Однажды в разговоре со старухой я произнес твое имя, Нюргун.
— Да? — откликнулась Куо-Куо.
Казалось, я обратился к ней. Она смотрела на меня с ожиданием, затем с гневом. Наконец она повернулась и ушла. Позже это повторилось: я помянул Нюргуна, моя дочь отозвалась. Когда это случилось в третий раз, она оседлала коня и уехала.
Перед отъездом она долго выбирала одежду. Помните мою старуху? Во что она одела вашего парня? Приехал-то он в тряпье, в рванине... Куо-Куо выбрала тот же самый наряд. Не спрашивайте, как я сумел проследить за беглянкой, оставшись незамеченным. Это долгая и не слишком приятная история. Впрочем, не уверен, что она заметила бы мое присутствие, сиди я позади нее на коне.
А, чуть не забыл: она бросала вызов всем, кто приезжал в Кузню после ее перековки. Лезла на рожон, как с цепи сорвалась...

3
Хара Сурэх

— Ничего, — вдруг сказал Нюргун. — Пусть.
— Что — пусть? — изумился я.
Если по правде, я решил, что рассказ кузнеца Нюргун пропустил мимо ушей. Бледный, с мокрыми от пота волосами, он все это время простоял у дверного косяка, закрыв глаза. Но как он стоял! Я знал его позу еще по тем дням, когда Нюргун превратил мою спальню в общую. Затылок, лопатки, ягодицы — в одну линию, вдоль косяка. Прижаться, застыть, слабо подергиваясь, и лишь изредка... Сперва я подумал, что Нюргун обирает себя , как делают умирающие. Даже если они лежат голышом, люди при смерти одергивают несуществующую одежду, суетливо разглаживают складки, снимают какие-то ниточки и волоски. Дедушка Сэркен, бывая у нас наездами, объяснял: это умирающий ищет место, откуда вылетит воздушная душа. Хочет удержать, схватить, не отпустить... Впрочем, я быстро вспомнил плен в железной горе, и объяснение пришло без спросу, ударило под дых. Так Нюргун стоял у столба, так он рвал волшебную слизь Алып-Чарай, желая свободы. Я только не понимал, почему, обретя свободу, Нюргун превратил позу пленника в позу отдыха, заменяя ей сон. Он что, успокаивал сердце памятью о тщетном стремлении на волю? Неужели плен помогал Нюргуну держать черную дыру в повиновении?!
— Пусть, — объяснил Нюргун. — Пусть дерется.
— Она же убьет тебя!
Нюргун пожал плечами:
— Буду держать. Пока смогу, буду держать.
— Кого? — спросил я. — Кого ты будешь держать?
Он не ответил.
— Куо-Куо? Или, — я указал на дыру, — эту дрянь?
— Ему нельзя драться, — вмешался дядя Сарын. — Даже если он просто будет удерживать твою дочь, Кытай, даже если ему хватит сил... Это конфликт, понимаете?
Мама кивнула. Умсур кивнула. Кивнула тетя Сабия.
— Нет, — сказал я. — Не понимаю.
— Конфликт, — дядя Сарын ударил кулаком в кулак, и я всё понял. — Ему нельзя ни с кем конфликтовать. Драка, состязание, любое соперничество. Ты видишь его сердце, Юрюн? Да?!
Настала моя очередь кивать:
— Вижу.
— Время горит в звездах, дружок. Наше время горит в твоем брате. Что из этого следует? Что?!
— Он — звезда, — пробормотала тетя Сабия. — Свет и жизнь.
— Приблизься, — добавила Умсур, — и сгоришь.
Мама заплакала.
— Ему следует находиться в покое, — дядя Сарын налил себе чашку кисляка, выпил залпом. — Он должен спать. Спать там , спать здесь . Там — лежа на больничной койке, здесь — стоя у оси миров. Время должно гореть в нём медленно, очень медленно. Освободившись, он проснулся, и время полыхнуло костром. Что случается со звездами, если нарушается баланс процессов? В звездном ядре образуется черная дыра...
— Как в Нюргуне? — я подался вперед.
— В черной дыре, дружок, нет хода времени. Всё выгорело, до последней щепочки. Пепелище, угли да зола. Зайди туда — пропадешь. Подойди ближе, чем следует — пропадешь. Возьмут тебя за шкирку, бросят за горизонт...
— Горизонт событий?
Дядя Сарын долго смотрел на меня. В какой-то момент мне даже почудилось, что он сейчас откроет глаза.
— Дружок, — вздохнул он. — Ну ты и дружок! Да, горизонт событий. Откуда знаешь?
— Видел, — объяснил я.
— Где? Когда?!
— Буря хлестнул его молниями. Молнии ушли в дыру... Пустоши, дядя Сарын. Выжженные пустоши и горизонт, из-за которого нет возврата. Говорю же, видел.
— Теперь ты понимаешь, почему ему нельзя вот так? — Сарын-тойон еще раз ударил кулаком в кулак. — Дыра растет, и однажды...
— Она расширится? Станет боотуром?
— Да, боотуром. А значит, выйдет из подчинения. Ты освободил Нюргуна, он освободит её. Вернее, он станет ею — весь, целиком. Хара Сурэх, Боотур-дыра! Кому тогда выпадет срок бежать по выжженным пустошам? За горизонт событий?
Мне почудилось, что кроме нас двоих здесь нет никого, даже Нюргуна. Дядя Сарын, ты что, ждешь от меня решения? Одобрения?! Я уже освободил Нюргуна — к добру, к худу ли; я больше не хочу решать!
— Его можно вылечить? — спросил я.
— Да, дружок. Но боюсь, лечение тебе не понравится.
— К нему надо позвать знахаря? Шамана?
— Его надо вернуть в гору, к столбу. Приковать заново и оставить в покое. Мы не можем всегда быть сильными, мальчик мой. От этого мы покрываемся трещинами. Прими мои слова, как горькое лекарство, согласись с ними. И я обещаю тебе...
Я встал. Слабак, я стоял сильным.
— Нет, — сказал я.
— Почему? Ты хоть представляешь...
— Нет, и всё.
Позже я перебрал тысячу доводов, почему нет. Доводы были вескими, убедительными. В них звучали правда, честь, долг, глупость, ответственность и безответственность. Я не стану их вам пересказывать. Мне они и самому не слишком нравятся. Нет, и всё, и хватит об этом.
— Тогда я могу, — дядя Сарын выразительно дернул веками. — Ну, ты знаешь, что я могу. С одной Кыс Нюргун я, пожалуй, справлюсь. А там будет видно...
— Нет, — произнес Нюргун, и я узнал свой голос. — Нет, и всё.
— Почему же?!
— Нельзя, — объяснил Нюргун.

4
Поле для праздников

Сопки тонули в тумане. Лишь острые макушки торчали из мути, зыбкой смеси молока и грязи, напоминая шлемы боотуров, сотни лет назад увязших в трясине. Шлемы проржавели, зарослѝ мхом и травой, но все еще пугали рассвет. Жалкий трус, он медлил, прятался за горным хребтом. То ли мы поднялись слишком рано, то ли время, горящее в груди Нюргуна, шутило свои несмешные шутки.
Снаружи нас встретили запахи травы, давленой копытами, и свежего навоза. Я поскользнулся на влажном конском яблоке и едва не упал. Долина Сайдылык выглядела чистым разорением, как после набега орды адьяраев. В некотором смысле, так оно и было, а то, что вместе с адьяраями сюда набежали и солнечные айыы, картину не улучшало. Нашествие аукнулось долине грудами мусора, золой бесчисленных кострищ, уймой навоза, над которым уже вились и жужжали мухи. Истоптанная, исковерканная земля, останки временных жилищ, обрывки шкур, порушенные урасы, обгорелый остов юрты...
К счастью, хозяйства местных улусников, видневшиеся поодаль, не постигла участь лагеря буйных женихов. Всё, по большому счету, уцелело. Разве что скотины поубавилось: поди прокорми такую ораву! Хрипло залаял пес — и поперхнулся, умолк, словно устыдившись: чего это я? На лай из юрты выбрался хозяин — без штанов, в рубахе ниже колен — мазнул по окрестностям хмурым взглядом. Сколько ж это работы предстоит, а? Может, лучше вернуться, сон досмотреть...
Я бы тоже хотел вернуться, но мне было нельзя.
Она стояла на том самом месте, где осталась ждать вчера. Затылок, лопатки, ягодицы, пятки — в струночку, приклеены к столбу-невидимке. Полагаю, за всю ночь Куо-Куо даже не пошевелилась, не сменила позы. Из всех, кого я знал, так мог один Нюргун. Теперь, выходит, не один. Мой брат обогнал нас, встал напротив женщины: босой, голый по пояс, в измятых ровдужных штанах до колен. Почуяв движение за спиной, с раздражением дернул плечом: не лезьте!
Мы и не лезли.
Женщина моргнула. Проснулась? Нет, она же теперь не спит.
— Ты!
В восклицании смешались ярость и радость.
— Люблю, — бесстрастно произнес Нюргун.
Теперь я понял, что он любит. Нет, не битвы. И не что — кого.
— Илбис Кыыса, — Умсур ела глазами вчерашнюю Куо-Куо. Жесткий прищур исказил лицо удаганки, вызвав в моей памяти морду жуткой птицы эксэкю. Сестра видела что-то, недоступное нам. Имя Девы Войны, трехгорбой вороны, пьющей кровь раненых, она произнесла с содроганием. — Одержимая? Нет, вряд ли. Алатан-улатан! Как же я сразу...
Умсур вскрикнула, как от боли, когда боотурша без лишних слов сорвалась с места и кинулась к Нюргуну. По дороге она облачалась в доспех со скоростью, ужаснувшей меня. Бег Куо-Куо должен был сотрясти алас сверху донизу, но земные корни остались спокойны. Казалось, новоявленная Кыс Нюргун мчится, не касаясь земли. Она бежала и росла, росла и бежала, отчего мнилось, что женщина приближается гораздо быстрей, чем в действительности.
Три шага. Три стремительных шага. В руке Кыс Нюргун возникло копье: стальная пика с хищным граненым острием. Тусклый блеск в предутренней дымке — это копье холодной молнией ушло в полет. Какой там полет?! Единый краткий высверк соединил набегающую боотуршу с Нюргуном, обратившимся в камень.
— Люблю, — повторил Нюргун.
Он сделался больше. Черная воронка жадно распахнулась в его груди, и гигантскую стальную иглу как языком слизнуло. Копье исчезло в дыре без следа. Нюргун качнулся, но устоял. Он продолжал увеличиваться. Оружие? Доспех? Их не было. Края черной дыры курчавились завитками дымной копоти, облизывали ребра, ясно проступившие под кожей, шершавыми язычками аспидов: ещё! дай нам ещё!
Кыс Нюргун дернуло вперед, словно кто-то ухватил ее за волосы и рванул изо всех сил. Женщина споткнулась на бегу. Так дергало Кылыса Лэбийэ перед тем, как разорвать пополам. Лицо Кыс Нюргун озарилось недоумением, и я узнал прежнюю Куо-Куо. Она пряталась в боотурше, рвалась на свободу, как черная дыра в груди Нюргуна!
— Нет, — сказал Нюргун. — Люблю.
Он сжал дыру обеими руками. Я видел, что это так, и это не так. Мой брат сжимал дыру не руками — собой, всем, что у него есть, что осталось про запас. Дыра уменьшилась, с неохотой отступила, притворившись сердцем; затаилась, дыша угольным туманом.
Женщину притянуло к Нюргуну, как на аркане. Ноги боотурши едва поспевали за летящим вперед телом. Что было тому причиной? Мощь черной дыры? Боевая ярость Кыс Нюргун? Когда, крича так, что птицы замертво валились с небес, она с размаху врезалась в Нюргуна, мой брат скрипнул зубами, пошатнулся и сделался больше.
Да, еще больше.
С видимым усилием Кыс Нюргун отступила на шаг, взмахнула мечом. Без вреда для мужчины, а главное, без вреда для женщины, меч исчез в черной дыре, вырвался из пальцев хозяйки, просвистел над выжженными пустошами и сгинул за горизонтом событий. Вскрикнула мама; я вздрогнул, слыша, как она кричит и умолкает, зажав рот ладонью. Мокрые от пота волосы Нюргуна взметнулись темной волной, и Кыс Нюргун стала огромной, вровень с моим братом, но доспех кузнецовой дочери исчез, открыв взглядам обнаженную могучую плоть.
Дыра тащила всё, что подворачивалось, в свою ненасытную утробу; мой брат тащил всех, кто сражался с ним, в гигантскую всесокрушающую безоружность, туда, где исчезают лезвие и острие, и остается лишь сила против силы.
— Люблю, — Нюргун поднял голову. — Хватит.
— Ты! — задохнулась боотурша.
Ее кулак пришелся Нюргуну в рот. Лопнула, брызнула кровью нижняя губа. Нагая женщина била нагого мужчину, била без жалости и стеснения, так, словно они были единственными людьми во всем мире. Буду держать, обещал Нюргун. Черную дыру? Удары Куо-Куо, которую он бросил ради меня? Слово, данное нам? Женщина била, мужчина терпел.
Сколько, подумал я. Нюргун, сколько еще ты вытерпишь?
— Шесть, — сказала Умсур.
— Пять, — возразила мама. — Ты что, не видишь?
— Да, — согласилась Умсур. — Пять.

5
Поле для праздников (продолжение)

Я обернулся к ним:
— Что — шесть?! Кого — пять?!
— Месяцев. Посмотри на ее живот.
Я посмотрел. Кыс Нюргун как раз замахнулась для очередного удара. Ее движения утратили недавнюю быстроту: кулак двигался медленно, словно напоказ, но я глядел не на кулак. Живот! Живот боотурши выпирал бурдюком, полным кумыса. И клянусь, кто-то усердно подливал в бурдюк новую порцию кумыса: шипучего, пенистого свежачка.
Кулак угодил брату под ребра. Нюргун крякнул и вырос. Женщина охнула и выросла. Живот ее колыхнулся и вырос.
— Теперь шесть, — вздохнула мама.
— Она что?..
— Да, в тягости.
— От Нюргуна?!
— От кого же еще? Или ты тоже?..
— Нет! Нет!!!
— Ну, значит, точно от Нюргуна.
Следующий удар попал Нюргуну в грудь. На миг мне почудилось, что рука Куо-Куо провалилась в грудную клетку брата по локоть, нет, по плечо. Черная дыра с жадностью чавкнула, готовясь доесть остальное, но Нюргун повернулся к женщине боком, и алчное лже-сердце лишилось добычи.
— Семь.
Живот Куо-Куо выпятился еще больше, кожа на нем натянулась, как на шаманском бубне. Пупок утратил форму, сгладился, а там и вовсе вылез крохотным кулачком. Другой кулак, куда больше пупка, прилетел Нюргуну слева, в скулу. Хрустнули зубы, Нюргун сплюнул кровью, а Кыс Нюргун едва удержалась на ногах. Живот тянул ее вниз; сила, вложенная в удар — вперед и в сторону. Казалось, еще чуть-чуть, и женщину разорвет надвое без всякой черной дыры!
— Восемь.
— Ты готова?
— Да, мама.
— Ты?
— И я, — кивнула тетя Сабия.
«К чему?» — хотел спросить я. Нет, не спросил. Что тут спрашивать?
— Сарын, вели Баранчаю нагреть воды.
— Уже. Вбить кол в землю?
— Поздно, не успеем. Да и они не дадут.
Девятый удар тянулся нестерпимо долго. Время шалило, пространство издевалось; кулак женщины увяз в воздухе, и Кыс Нюргун выталкивала его, как телегу из грязи, всем телом. В итоге кулак лишь слабо ткнул Нюргуна в плечо. Так мальчишка бросает приятелю вызов: «Ну что же ты? Дерись! Или струсил?»
— Нет, — отозвался Нюргун. — Ты бей, ладно?
Этого Куо-Куо вынести не смогла. Крича от ярости, а вскоре и от боли, она упала на колени. Живот тянул вперед, боотурша уперлась руками в землю — и с трудом перевалилась на бок, а там и на спину. Под ней растеклась лужа, быстро впитываясь в землю.
— Началось, — отметила мама.
И завопила не хуже Кыс Нюргун, идущей в бой:
— Шевелитесь! Сабия, Умсур! Живо!
За женщинами по пятам следовал Баранчай, неся закопченный котел, над которым вился пар. Даже с ношей в руках блестящий слуга легко обогнал бы всех, но Баранчай старательно держался на пару шагов позади. Вряд ли он боялся расплескать горячую воду. Скорее знал, что к роженице первыми должны поспеть никак не люди-мужчины.
— Давайте! С этим временем она раньше родит, чем вы очухаетесь...
«Юрта! Юрта-невидимка! — с опозданием дошло до меня. Я вспомнил бой Нюргуна с Уотом, свои попытки ворваться к дерущимся. — Они же расшибутся...»
С разгона Умсур плюхнулась на коленки рядом с дико орущей Куо-Куо. Проехалась по грязи, вдрызг марая белое удаганское платье. Следом подоспели мама, тетя Сабия, Баранчай с котлом... Юрта? Невидимка? Путь был свободен. Один я стоял дурак дураком и тупо пялился на женщин, хлопочущих над роженицей.
Помочь? Чем? Как?!
— На!
Запыхавшаяся Айталын сунула мне в руки березовый кол, грубо обтесанный с одной стороны. Где и нашла? Молодец, сестренка! Мне вдруг померещилось, что Куо-Куо с Нюргуном отдалились от нас, кинулись прочь по выжженным пустошам... Ф-фух, чепуха! Они были на прежнем месте. Просто усохли, вот и мерещится, что они дальше.
Я ринулся к ним. Ткнул кол острием в землю, примерился кулаком: раз! два! три!
— Готово!
— Держится крепко?
— Ага!
— Поднимайте ее!
Куо-Куо подхватили в шесть рук. Помогли перебраться на оленьи шкуры — откуда и взялись?! — велели ухватиться руками за кол. Тетя Сабия села сзади, поддерживая боотуршу за спину, мама возилась там, куда я старался не смотреть.
— Тужься!
— Дыши! Дыши глубже!
— Я, наверное, никогда не рожу, — сказала мне Жаворонок. Лицо ее было белей снега. — Умру, а не рожу. Как только мамы нас рожали?
Прибежал мастер Кытай, гремя связкой черпаков:
— Вот! Вот! Не в горстях же воду таскать?
Черпаки женщины забрали, а самого кузнеца погнали в три шеи. Зайчик, сильно поумневший в последнее время, приволок целый ворох одеял — и удрал, не дожидаясь напоминания. С повитухами остался один Баранчай: то ли его не считали за человека-мужчину, то ли доверяли больше нашего.
Я мерил шагами поле для праздников. Уйти не решался: вдруг понадоблюсь? Подошел к Нюргуну: брат стоял голый, широко расставив могучие, перевитые жилами ноги. Как я мог забыть! Черное сердце пуще прежнего билось в его груди, а значит, битва продолжалась. Удары черного сердца изматывали Нюргуна стократ больше, чем удары кулака Кыс Нюргун.
Я скрипел зубами от бессилия. Почему так? Почему Нюргун вечно приходит ко мне на помощь, а я — нет? Вот он, я — рядом, не за тридевять земель! Живой, здоровый! И как прикажете мне, слабаку, удерживать чужую черную дыру в повиновении?
Подойдя ближе, я сел у его ног.
— Кустур первый меч сковал, — сказал я. — Представляешь? Умсур лягушку съела. Обернулась стерхом, клювом цапнула: ам! Сам видел, клянусь! Мотылек боком ходить выучился. Мне зимнюю шапку справили, новую. Ободрали волчью голову с ушами... Я в ней — сова совой!
Я сидел рядом с ним, на земле, как на скальном козырьке, и мне снова было десять лет, а может, двенадцать или четырнадцать. Он стоял рядом со мной, прямей лиственницы, навеки прикованный к столбу, беспощадной оси миров. Он держался из последних сил, а я рассказывал ему о сотне мелочей, тысяче пустяков, не зная, слышит он меня или нет. И пока я говорил о событиях и происшествиях, о том, из чего складывается жизнь, мой брат сжимал края черной дыры, надевал на сердце один стальной обруч за другим, не позволяя сердцу лопнуть.
Мы были в железной горе. Нет, это он был железной горой.
— Ты Уота победил. Ты верь мне, я знаю, что победил. И состязания ты выиграл. Я теперь женюсь, понял? Нет, я уже женился. Ты гулял на моей свадьбе. А потом мы поехали домой: я с Жаворонком, ты, Айталын. Жаворонку пегого конька оседлали, крепенького. Чепрак узорчатый, пестрый, сбруя в колокольцах, брякунцах... Ты на Вороне, я на Мотыльке. Айталын с тобой, в седле. Ты ее защищать вызвался. Нет, Айталын здесь осталась, у дяди Сарына. Мы же ее за Зайчика выдали! Вот я балбес, голова дырявая...
Женщины обступили рожающую Куо-Куо. Сидя у ног Нюргуна, я, считай, и не видел кузнецову дочку. Это хорошо, это правильно. Негоже человеку-мужчине на такое смотреть. Один раз мне довелось видеть, как рожает тетя Сабия. Спасибо, больше не хочу. Я и тогда не хотел, но дядя Сарын не оставил мне выбора. Вокруг женщин мелькал Баранчай — блестящий, быстрый, как прежде. Подавал черпаки с теплой водой, принимал испачканные лоскуты ровдуги, взамен находил чистые...
С неба падал дождь, косой и колючий. Капли на лету превращались в хлопья снега, в ледяные иглы. Земля па̀рила, высыхала, трескалась от палящего зноя. Трескался лед на реке, которого миг назад не было. Стужа пробирала до костей. Снег покрывал молодую, только проклюнувшуюся траву. С упрямством самоубийцы трава лезла вверх, и снег с неохотой таял, обнажая голый камень. Зубчатое солнце, похожее на колесо механизма , плясало в небе, чертило огненные дуги — с восхода на закат, с заката на восход. Небо темнело, светлело, в нем проступали россыпи звезд, знакомых и незнакомых: моргали, исчезали, загорались вновь. На цветущий багульник сыпались осенние листья — желтые, бурые, багряные. Вокруг не росло ни единого дерева, листья валились с небес — так, наверное, опадают звезды, в которых выгорело все время. Сопки меняли очертания, осыпа̀лись, исчезали. Вместо них вырастали другие: новые, острые. Озеро затянуло ряской и тиной, оно превратилось в болото. Река пересохла, впрочем, новый поток проложил себе русло по дну оврага…
Никто не обращал на это внимания. Куо-Куо рожала, женщины с Баранчаем были при деле.
Я тоже был при деле.

6
Поле для праздников (завершение)

— Мы вернулись, обустроились. Тонг Дуурай мою жену украл, беременную...
Зачем я это сказал? С чего?! Язык, как обычно, выскочил впереди рассудка. В защиту бедняги-рассудка я мог выдвинуть только одно: он был занят. Картины сменяли друг друга, проявлялись в воображении — в памяти?! — так резко и четко, словно я и впрямь пережил всё это, а после еще раз двадцать вспомнил на сон грядущий, и не сумел заснуть. Вот, ветер с заката: ледяной, зубастый. Невесть откуда валится буран, кипит пурга, снег хлещет землю по озябшим щекам. Жаворонок опрометью выбегает на двор, хочет забрать под крышу загулявшего щенка. Я кричу, что ей нельзя бегать, и в бесноватых южных небесах открывается провал: темный, вихрящийся зев. Муть, мгла, смерч вертится волчком, подхватывает мою жену вместе с визжащим щенком... Щенок вернулся, упал, сломав спину, и я долго стоял над дохлым животным, потрясая кулаками, пока не усох достаточно, чтобы способность думать вернулась к Юрюну Уолану.
— Дедушка? — спросил я. — Дедушка Сэркен? Твоя работа, старая сволочь?
Никто мне не ответил, кроме Нюргуна:
— Украл? Не люблю.
Голос моего брата дрогнул, сорвался. Но он все-таки сумел задать вопрос:
— Ты ее спас?
— Ты ее спас, — сказал я, видя то, о чем говорю, как наяву. — Ты дрался с Тонгом на огненном аркане...
Острей острого, как нож под лопаткой, я почувствовал собственную беспомощность. Нюргун бился с Тонгом, вихревой аркан, сплетенный из языков пламени, плясал над кипящим морем, грозя покончить с обоими бойцами, а я ничем не мог помочь брату. Я даже жену не мог спасти, пока они дерутся — я не знал, где Тонг спрятал Жаворонка. Много позже выяснилось, что великан держал пленницу рядом с восточными бухтами Энгсэли-Кулахай, на краю поля Хонгкурутт, где у Тонга был дом. Там Жаворонок и родила маленького Ого-Тулайаха, Дитя-Сироту, нашего с ней первенца, там его и выкрали, а потом выкрали снова, и я ничего не мог поделать, кроме как ждать и терзаться. Нож ворочался под лопаткой, никчемность болью растекалась по телу, бесполезность шибала в голову крепче ядреного кумыса, и я хотел замолчать, но не позволил себе эту слабость.
Нюргун держал дыру, я видел свою грядущую жизнь. Можно сказать, что у меня была собственная дыра, черная прожорливая дырища, которую кровь из носу следовало держать. Каждый держит, как умеет. Я, например, рассказывал брату о том, что он спас меня с Жаворонком, и нашего сына спас, и вообще без него мы бы пропали пропадом. Язык костенел, видения грозили свести меня с ума, но разве мне оставили выбор?
— Она родила? — спросил Нюргун.
— Жаворонок? Да. Я же тебе говорил, у нас родился мальчик. Тонг хотел его сожрать, да не успел... А, ты про Куо-Куо! Нет, еще не родила. И Жаворонок еще не родила, только родит, со временем. Ох, что-то я запутался! Родила, рожает, вот-вот родит — ты уверен, что здесь есть какая-то разница?
Нюргун кивнул:
— Есть.
— Ну и славно. Давай я лучше расскажу тебе, как ты убил Тонга. Ты сбросил его с аркана, и он утонул...
— Эсех? Я не сбрасывал.
— А Тонга сбросил.
— Эсех сам прыгнул. Я просил. Он упрямый.
— А Тонга ты сбросил. Ну ладно, не сбрасывал. Пусть и Тонг сам, пусть. Он не удержался на аркане. Цеплялся всеми когтями и сорвался вниз. Ты мне это брось! Ишь, придумал! Эсеха не сбрасывал, Тонга — тоже, а себя винить брось! Ты же защищал нас? Значит, ты молодец. Ворюга утонул, а воздушную душу его подхватила колдунья Куталай. Представляешь? Положила в железную колыбель, хотела вырастить Тонга Дуурая заново... Ты помнишь железную колыбель? Нет, не вспоминай! Ну ее, эту колыбель, ничего в ней хорошего... После битвы с Тонгом ты заснул, мы не могли тебя добудиться. Ты только сейчас не засыпай!
«В реальной геометрии нашего мира, — Баранчай произнес эти слова два дня назад. Тогда я услышал и не понял, и сейчас тоже не понял, но совсем иначе, — будущее уже существует. Оно уже существует, уважаемый Юрюн...» Ага, согласился я. А что? Обычное дело. Я бы, конечно, желал иного будущего, но если это уже существует, куда деваться?
— Разбудили? — спросил Нюргун.
Он встал на колени: кажется, ноги отказывали.
— А как же? Ты всегда просыпаешься, если нам очень надо. Разбудили, ты нас спас, потом цапался с Кыс Нюргун... Она знаешь какая упрямая?
— Знаю. Да.
— Мама, тетя Сабия, Умсур... Даже Айталын! Они ее уговорили, переделали в хорошую, добрую. Жаворонок тоже хотела, но я ей запретил. Я запретил, а она не послушалась...
Я содрогнулся. Память, воображение, дедушка Сэркен — не знаю, кто, но я воочию увидел эту переделку. В первую очередь она была похожа на перековку боотура в Кузне, если вы способны смотреть на это, и вас не стошнит. Женщины трудились над Куо-Куо в поте лица: кромсали тело девятирогим рожном, вскрывали рогатиной грудь, острогой пронзали ящериц, бегущих оттуда, складывали кости на медный лабаз, сливали в огонь кровь, похожую на кубло багровых червей, а потом складывали все заново, кость к кости, мясо к мясу, наполняли жилы новой, чистой кровью...
— Она тебя любит, — сказал я. — И раньше любила, а переделанная — так вообще. Вы знаешь как хорошо зажили?
— Как? — жадно спросил Нюргун.
— Вот как! — я развел руки, словно хотел обнять весь мир. — У вас сын родился, славный парень...
— Мальчик! — закричала мама.
В руках мамы вопил новорожденный ребенок. Он сучил ножками, хватал воздух, сжимал в крошечных кулачках. Посиневший от крика, влажный, с уже обрезанной пуповиной, ребенок показался мне несуразно большим. Или это мы слишком усохли? Он кричал и кричал, не переставая, словно проверял дыхание на прочность, а женщины смеялись. Даже Куо-Куо улыбалась, без сил откинувшись на тетю Сабию.
Подвиг, подумал я. Родить — вот это подвиг. Ну, может, еще родиться...
— Мальчик!
Смех прекратился, когда ребенок вырвался у мамы из рук. Извернулся в полете, приземлился на все четыре, как молодая рысь. Вертя головой, он мазнул по нам внимательным, совершенно не детским взглядом, и бросился к Нюргуну. Если Куо-Куо бежала убивать Нюргуна так, будто парила над травой, то от бега мальчишки земля колыхнулась, заплясала, словно кого-то сбросили с небес в в железную колыбель Елю-Чёркёчёх.
«Слышал, как боотуров рожают? — рассмеялся всезнайка Кустур, друг детства, который не пошел со мной в мою взрослую жизнь. — Роженицу спускают в яму, яму закрывают крышкой, а сверху наваливают земляной курган. Боотур из утробы выпадет, крышку откинет, курган развалит — и давай дёру! Тут держи, не зевай! Если крышка не задержит, курган не остановит, отец не схватит за левую ногу — караул, беда!..»
— Караул, — прошептал я. — Нюргун, хватай его!
Стоя на четвереньках, боотур-дитя снизу вверх глядел на своего отца. Я было примерился цапнуть мальчишку за ногу, но Нюргун мотнул головой, запрещая мне вмешиваться.
— Давай, — сказал Нюргун ребенку. — Давай, не могу больше...
Звериным скачком новорожденный прыгнул ему на грудь, прямо в черную дыру сердца. Прыгнул, исчез, хохоча, полетел над выжженными пустошами за остро изломанный горизонт событий.
— Всё, — Нюргун улыбнулся. — Вот теперь всё.
На краткий миг я увидел моего брата стоящим у прокля̀того столба. Внизу стрекотал механизм, и ничего вроде бы не изменилось, даже я сидел на скальном козырьке, рассказывая о пустяках. Только на этот раз Нюргун стоял к оси миров не спиной, а лицом. Обхватив столб могучими руками, навалившись грудью, он расшатывал ось, пытался вырвать её из мешанины зубчатых колес и маятников. Столб качался, скрипел, Нюргун ревел быком, мышцы на его спине и плечах вздулись, грозя лопнуть; я кинулся на помощь, прыгая с колеса на колесо, уворачиваясь от сверкающих, остро заточенных дуг...
Черная дыра приняла меня. Она приняла нас всех.
— Кэр-буу!
Над выжженными пустошами, да. За горизонт событий...

ЭПИЛОГ

«Докажите мне, что будущее отличается от прошедшего, и я построю двигатель на этой энергии!»
Джордж Эйри

— Мама!
— Нуралдин!
— Уруй! Уруй-айхал!
Земля раскололась от наших воплей. А в окне родильного дома стояла мама и показывала нам сверток, который держала в руках. Мама светилась, и по оконному стеклу гуляли яркие блики. Они падали вниз, на цветущую сирень, и на ветках загорались гроздья крошечных фонариков.
— Ты назовешь его Нюргуном, правда? — спросил я у отца.
Отец кивнул:
— Он и есть Нюргун. Как же его еще называть?
— Я пойду, — сказала Умсур. — Я передам ей йогурт и бананы.
— И паровые котлеты, — напомнил я.
— И котлеты, — согласилась Умсур. — Хочешь котлетку? Я их много накрутила...
Мне очень хотелось бы закончить свой рассказ на этой счастливой ноте. Замолчать, уйти, не произнеся ни слова сверх уже сказанного. Но это было бы несправедливо по отношению к вам, с таким терпением выслушавшим долгую и, если по правде, путаную историю Юрюна Уолана. Поэтому я продолжаю, а вы в случае чего можете сделать то, чего хочется мне — встать и уйти, не дожидаясь объяснений.
Вы уже заметили, что я снова мальчишка? Да, десять лет.
Десять, и ни днем больше.

По ту сторону черной дыры, за горизонтом событий, лежал ученый улус — тот самый, из сказки. Мы вернулись, точнее, нас сюда выбросило, не спрашивая нашего позволения, и сказка обернулась правдой. Вам известно, как выглядит правда? Да, не красавица. И совсем другая, чем та, о которой рассказывали дядя Сарын и жена мастера Кытая.
Он и сейчас мне все рассказал, дядя Сарын. Из первых дней возвращения я, пожалуй, только и запомнил, что его рассказы. Культурный шок, стресс, адаптивная перестройка восприятия. Расконсервация прежней памяти, защитные механизмы мозга...
— Извини, дружок, — опомнился дядя Сарын. — Увлекся.
И объяснил по-простому, так, что я почти все понял.
Поначалу мы успели изрядно начудить, поставив ученый улус на уши. Ну, не все мы — я, например, не лез, куда не просят. Зато папа, дядя Сарын с тетей Сабией, Умсур — не знаю, кто еще! — бегом побежали к главным умникам. К организаторам эксперимента, сказал папа. Мама бы тоже пошла, но в ее положении... Короче, мама осталась дома.
Главные умники подняли нежданных гостей на смех. Для умников мы никуда не исчезали и ниоткуда не возвращались. Выдумщики, крикнули они. Психи! Разыгрываете нас, да?! Какой эксперимент? Какой генератор? Разница хронопотенциалов? Зеркала Козырева? Откуда вам про это известно? Это закрытая информация!
Санитаров не вызвали, но наших погнали взашей.
Дома папа мерил шагами гостиную:
— Не было? Не было? Как это — не было?!
Он рубил рукой воздух:
— Морочите нам головы? Издеваетесь? Ничего, я вас выведу на чистую воду!
Я впервые видел папу таким взволнованным. Даже тогда, когда Закон-Владыка вещал с Небес свою волю буйным боотурам, папа делал это спокойнее.
— Еще  не было, — поправил дядя Сарын.
Папа резко остановился, будто споткнулся, и едва не упал.
— Повтори!
— Еще не было, — медленно и раздельно, словно он говорил со мной, повторил дядя Сарын. — Сингулярность черной дыры. Она забросила нас в нас.
— Что?
— Забросила нас в нас самих. А заодно — в наше прошлое.
— Прошлое?! — возмутился папа.
Он взмахнул рукой, будто хотел кого-то ударить:
— Вот! Вот!
Плазменная панель на стене. Встроенные в потолок светодиодные рефлекторы с регулировкой яркости. Кресло «Пилот» с изменяемой геометрией. В кресле устроилась тетя Сабия...
— Какое это прошлое?! Какое, к чертовой матери, прошлое?!
— Если тебе приятней считать, что нас забросило к чертовой матери, — дядя Сарын пожал плечами, — считай, ради бога. Я говорю о прошлом по отношению к эксперименту. До начала лет пять, точнее не скажу. Ты же сам слышал: они только начали предварительные исследования. Теоретическая база в стадии разработки...
Пока папа кипел — к счастью, молча — я сунулся к Айталын с близнецами. Веселая компания увлеченно играла на компьютере в соседней комнате. Шел спор: Айталын хотела подбирать наряд для невесты, Зайчик — доспехи для боотура, Жаворонок — и то, и другое сразу. В глубине светящейся полыньи сменяли друг друга люди и вещи: боотур, человек-женщина, платье, кольчуга, шлем, шапка с собольей оторочкой... Дети наперебой тыкали в экран пальцами, и женщина с боотуром облачались по их желанию. Кузня, вспомнил я. Перековка Нюргуна.
Детские игрушки.
Желая опередить Айталын, Зайчик заторопился — и на голове у человека-женщины вместо шапки объявился шлем с нащечниками и острием на макушке. Я не удержался, хмыкнул.
— Уйди, дурак! Мешаешь!
В лоб мне шмякнулся плюшевый медведь. Хорошо, мягкий! Швырялась сестричка по-прежнему без промаха.
— ...надо предупредить! — гремел в гостиной мой отец. — Не допустить!
— Нам не поверят. Ты видел...
— Поверят! Доказательства! Мы представим доказательства!
— И подкинем им идею? Человек, как ядро темпорального генератора? Локальная эрзац-звезда?
— Полагаешь, они без нас не додумаются?
— Мы не знаем, кому принадлежала идея...
— А что, если мы ее уже подкинули?
— Когда?
— Сегодня! Нельзя сидеть сложа руки...
В гостиную вошла мама.
— Нельзя, — согласилась она. — Сиэр, вызывай машину. Мне пора в роддом.
Маму увезли, папа поехал с ней, а мы остались беспокоиться за маму. Лучше беспокойтесь о себе, сказал папа, когда вернулся. Лету конец, завтра вам в школу: тебе, Мюльдюну, Айталын. Он подождал, пока я вспомню, что такое «школа» — и скорбно вздохнул, добавив: а мне на работу.
— А мне в университет, — второй вздох принадлежал Умсур.
Я хотел ее пожалеть, но Умсур вдруг заулыбалась: наверное, вспомнила что-то хорошее. Что именно, не сказала.

Ночью мне впервые приснился Нижний мир. Я дрался с Уотом, задыхался, а потом мы с вертлявой Чамчай добывали мясо. Еще я обнимал своего сына, Ого-Тулайаха, могучего боотура, и мы оба плакали. Сына я обнимал в Среднем мире и, кажется, это случилось гораздо позже, чем драка с Уотом. Я еще не знал, что эти сны надолго, может, навсегда.
Проснулся я в слезах, но, к счастью, успел быстро умыться, чтобы никто не заметил.
По дороге в школу я храбрился: подумаешь, школа! Обычное дело, ар-дьаалы! Справлюсь. Вот в Бездне Смерти было — ой-боой! А тут... Я глазел на дома, машины, людей, похожих на адьяраев, и адьяраев, похожих на людей. Большой же ты, ученый улус! Папа сказал, тут сто тысяч человек живет! Столько народа я даже представить не мог. На самом деле это не ученый улус, объяснил папа. Ученый улус — научный городок на окраине, и он меньше. Там сплошные умники: проводят исследования, ставят эксперименты. Вот там-то все и произошло. Вернее, произойдет. Или не произойдет.
Похоже, папа и сам запутался.
На ходу я пытался читать вывески. Вспоминал, как оно вообще — читать. Получалось через раз. Это, например, «Юридическая консультация», а это «Молочные продукты». А в иной вывеске скоро дыру взглядом проверчу — и ничего толкового, кэр-буу!
Идти оказалось неожиданно далеко. Где ты, Мотылек? Верхом бы я мигом домчался, и не только в школу. При мысли о Мотыльке я загрустил. Найти бы...
Когда мы пришли, папа отвел Айталын к первоклашкам и убежал по делам. Я надеялся встретить друзей из нашего небесного улуса — Кустура, Вилюя, Чагыла — но никого из знакомых рядом не было. Вернее, знакомые были, только я их почти не помнил. И нечего хмыкать! Подите, вспомните тех, с кем учились четверть века назад! И в лицо, и по имени...
То-то же!
На уроке родной природы меня вызвали к доске. Я сперва растерялся, а потом начал отвечать: пихты и сосны, ручьи и скалы, волки, лоси и лесные деды... Особенно учительнице понравился рецепт балхая. «Печенка? — спросила она. — Налимья? Размять и горкой на студень? Ты не спеши, я записываю...» Она поставила мне «отлично», только велела, чтобы я меньше сочинял про стрельбу из лука и Бездну Смерти. На физкультуре я тоже отличился: бегал, прыгал, мяч пинал. Говорил же, справлюсь. Подумаешь, школа!
Во время перемены ребята спросили, как я провел лето. Ну, я рассказал. Вы еще не забыли, что я очень честный? Виноват, конечно — увлекся, и мы опоздали на математику. Клевый фильм, сказали ребята. Дашь ссылку, где посмотреть?
На математике мое везение закончилось. Иксы, игреки...

Ночью мне не спалось. И совсем не потому, что в маминой спальне заорал маленький Нюргун — а орал он, доложу я вам, по-боотурски! Я и до того не спал. Ну да, я забыл вам сказать: прошла неделя, мама с Нюргуном вернулись домой из родильного дома. За эту неделю много чего произошло, а по большому счету — ничего особенного. Нюргун успокоился, мама его покормила, и он заснул.
— Нет, — сказал папа. — Не позволю.
— Ложись, — велела мама. — Тебе рано вставать.
— На этот раз не позволю. Пусть хоть ремни из меня режут.
Подслушивать стыдно? Ну, стыдно. Вот, уши до сих пор горят! Я лежал, глядел в потолок и плакал от счастья. Плакать тоже было стыдно, но не слишком. Если папа сказал, что не позволит, значит, так тому и быть.
Я знал, что̀ он не позволит сделать, и с кем.
— Ложись, — повторила мама. — Никто твое сокровище не отберет. А если попробуют, у нас есть Юрюн. Он за брата глотку перегрызет. Да и не рискнут они... Я тебе точно говорю, не рискнут.
— Почему? — спросил папа.
— Они нам верят. Прикидываются, что не верят, а у самих глаза по пятаку. Если верят, побоятся.
Дальше я не слушал.
Я люблю стоять у кроватки Нюргуна, смотреть, как он спит. Спит он, как вся мелюзга — хотелось бы, чтобы чаще. Здесь он младше меня, слабее, беспомощней. Не это ли имел он в виду, говоря мне с наковальни: «Ты сильный. Сильнее меня. Хочу быть таким, как ты»? С другой стороны, мы здесь все разного возраста, не того, к которому я привык: Айталын, Умсур, близнецы... В последнее время я ненавижу эти слова: «с другой стороны». Еще больше я ненавижу слова «в последнее время».

— Почему? — как-то спросил я у дяди Сарына. — Почему Айталын и на компьютере без проблем, и с мобильником «на ты»? Почему Мюльдюн скрипит, пыхтит, книжки только что не грызет, а справляется? Папа, Умсур... Что, один я дурак?
— Не один, — дядя Сарын дернул меня за ухо. — И не дурак. Все дело во времени, дружок. Во времени жизни. Сколько ты прожил тут, а? А там ты прожил в два с половиной раза дольше. Верно?
— Верно, — согласился я.
Хотелось рассказать дяде Сарыну про мои сны, но я побоялся. Если верить снам, там я прожил чуть ли не в десять раз дольше.
— Вот оно и перевешивает, дружок. Мешает адаптации.
— Врешь ты мне, дядя Сарын. А как же Айталын?
Дядя Сарын завел новую песню: момент самоосознания, замещение прошлого, ложная память, экстраполяция, психовозраст...
— Черт его знает, дружок, — наконец признался он. — Черт знает, а я нет. Ты забудь, что я тебе наболтал. Ерунда это, ерунда на постном масле. Одним вернуться — плюнуть и растереть, другим — как гору поднять. Может, все зависит от яркости переживаний?
Вот это я понял. Яркость переживаний? Этого добра у меня — хоть собак корми! Потому я и не мог до конца вернуться.
Не мог или не хотел?

— Ты кто? — спросил мальчик постарше. — Чего ты здесь ходишь?
Я пожал плечами:
— Юрюн. Просто так хожу.
— Юрю-у-у-ун...
Он толкнул меня в грудь. Я попятился, но сзади уже стоял на четвереньках другой мальчик, и я упал. Когда я встал, мальчики смеялись. Они еще смеялись, когда я протянул руку, но уже иначе. Кажется, они не сразу поверили в то, что видят.
Я сгреб в горсть куртку обидчика. Поднял на уровень своих глаз, легонько потряхивая. Для мальчика это оказалось высоко, слишком высоко. Он начал кричать и кричал все время, пока я с ним разговаривал. Его приятели тоже кричали, но издалека.
— Сильным можно завидовать, — объяснил я. — Сильных нельзя задевать. Да расширится твоя голова, слабый! Да будет стремительным твой полет!
И бросил его за забор.
Вечером к нам домой пришли его родители. Я думал, они явились защищать сына. Папа тоже так думал и приготовил целых две речи: обвинительную в их адрес и защитную — в мой. Речи не понадобились. Наш виноват, сказали родители. Он больше не будет. Он никогда не будет, ни при каких обстоятельствах. Не идиот же он, в конце концов! Вы, главное, скажите вашему, чтобы он... Нет, не надо. Скажите, что мы не имеем претензий. Или лучше мы сами скажем. Юрюн, мы не имеем к тебе претензий. Спасибо, до свиданья, заходите в гости.
Можно ли выложить запись в сеть? В какую сеть? Кто-то из ребят записал инцидент на телефон? Инцидент? Телефон?! Выкладывайте, я не против.
К ночи мне стало плохо. Я лежал пластом, весь мокрый, хоть выкручивай. Кости превратились в студень, мышцы в тряпки. Сильный? Муха сожрала бы меня без хлеба. Сердце колотилось так, словно у меня в груди завелась собственная черная дыра, желающая освободиться. Мама смерила мне температуру, охнула и выбежала из комнаты. Врачи приехали мгновенно; казалось, они дежурили под окном. С врачами примчались встревоженные умники. За нами бдительно следили, как за всеми, кто вернулся с просторов Осьмикрайней, и мое здоровье очень волновало умников. Как ни странно, они еще не знали о моем конфликте с мальчиком, который больше не будет. Вы еще помните, что такое конфликт? Спросите дядю Сарына, и он вам объяснит: это когда кулак о кулак. Выяснив, что произошло, умники всполошились и кинулись меня лечить. Я был первым, кто продемонстрировал ученому улусу, что значит быть сильным. Впрочем, спустя три дня я остался первым, но перестал быть единственным, и умники разделили свое внимание между всеми обозначившими себя боотурами, оставив меня в относительном покое.
Неделя, и я выздоровел.
Когда на меня случайно наехала машина с нетрезвым водителем, я отлеживался вдвое дольше. Что стало с водителем, я не знаю. Что стало с машиной, я видел, и мне это не понравилось. Наезд не причинил мне забот, все заботы родило мое превращение в боотура. Я уже понял, что мне суждено валяться гнилой шишкой всякий раз, едва природа сильного возьмет свое. И однажды я не встану вовсе, как загнанный конь.
Спрашиваете, откуда я это узнал? Ну, во-первых, я не такой дурак, каким кажусь. А во-вторых, когда Мюльдюна увезли в реанимацию... Нет, ничего. Он выкарабкался, он крепкий. Но врачи сказали папе, что второго раза Мюльдюн не переживет. Папа сказал это маме, мама велела не говорить мне, но папа не послушался. Он должен знать, возразил папа.
Папа суров, и это папа.
Сила — такая упрямая штука. Если где-то прибудет, где-то обязательно убудет. Нам, боотурам, для полноценных изменений не хватало силы, рассеянной в здешнем времени, а может, пространстве. Раньше, пока время горело в Нюргуне, а путь на небеса лежал через горный проход Сиэги-Маган-Аартык, у нас всего было в достатке, а теперь... Да расширится моя голова! — и я ем поедом сам себя. Да будет стремительным мой полет! — и, сильный, я беру силу в печени, хребте, становой жиле Юрюна Уолана. Усохший, я вынужден платить за это неподъемную цену. Если где-то прибудет...
Нарушение метаболизма, объяснил мастер Кытай. Нервное и физическое истощение. Нужно беречься, парень, если хочешь жить. Хочу, сказал я. Что вы тут делаете, мастер Кытай? Это ваша Кузня? Он засмеялся: «Кузня? А что? В какой-то мере кузня...» Кузнец притворялся, что мы незнакомы. Он очень плохо притворялся. Когда мы выбрались из его лаборатории, куда меня привели умники, кузнеца в холле ожидала жена с маленькой дочкой.
— Привет, Куо-Куо!
— Юрюн! — обрадовалась девочка. — Юрюнчик!
Кузнечиха дернула ее за рукав, и они быстро ушли. Меня позже часто таскали к мастеру Кытаю для анализов и тестов. Его семью я больше не встречал: наверное, прятались. Сам же кузнец все время шутил, щелкал меня по носу, угощал конфетами, и я понимал: боится.
— Я никому не скажу, — пообещал я, когда мы остались с глазу на глаз. — Честное слово! Если вы не хотите, я буду молчать.
— Эх, парень, — вздохнул кузнец. — Славный ты парень...
Никто не сохранил прежних талантов. Ни папа, ни Бай-Баянай — я встретил духа охоты в клинике у стоматолога — ни даже дядя Сарын, который утратил свои чудовищные веки и теперь смотрел на мир обычными, карими, безопасными глазами. Никто, кроме нас, боотуров. Думаю, если бы не мы, умники вообще не поверили бы рассказам вернувшихся. Но боотуры — это такие создания, кого просто так не спишешь со счетов. Очень уж мы сильные, даже если мы — аргументы.

Там же, в клинике, у меня состоялась еще одна встреча.
— Уот?
— Кэр-буу! Юрюн!
— Уот! Как я рад тебя видеть!
— Буо-буо! А я тебя уже видел!
— Где?
— В Кузне! Я в колыбели лежал, в железной, а ты по коридору шел. Дверь стеклянная, все видно...
— В колыбели?
— Ага!
Уота месяц назад грабили. Ну, хотели ограбить. Остановили, спросили закурить; один лихой человек-мужчина подкрался сзади и обрезком трубы: арт-татай! Над входом в отделение банка висела камера, она всё записала.
— Я без чувств свалился, — Уот развел руками. — Ну, потом. Меня и оправдали. Трубой ведь били, не газетой! Лежал, значит, лежмя, не видел, как мутант в броне эту восстанавливает... А, справедливость! Ты что, не помнишь, каков я в доспехе?
— Помню, — кивнул я. — Восстановил, да?
— Ну! А, буйа-буйа-буйакам! Полиция отстала, другие прицепились. На медосмотры гоняют...
— А здесь ты что делаешь?
— Зуб вставляю. Когда падал, выбил...
— Чамчай с тобой? Она тут?
— Зайдите к доктору, — велела медсестра.
Уот скрылся в кабинете. Я не стал его ждать. Если Чамчай где-то рядом, что я ей скажу? А если ее нет, так и вовсе говорить не о чем.

Я путаюсь в собственном возрасте. Мне десять лет, двадцать пять, семьдесят. У меня мама и папа; у меня жена, дети, внуки. Квартира и школа; табуны и стада. Это время, это всё время. Оно хитроумно, оно мстит мне за освобождение Нюргуна. Я вскакиваю на него, как на необъезженного жеребца, раз за разом, и время сбрасывает Юрюна Уолана в грязь. Я не очень понимаю, какую жизнь я прожил, какую вообразил, от какой пытаюсь отказаться.
Мне нельзя боотуриться. Я не могу постоянно оставаться усохшим. Здесь машины выскакивают из-за угла, а собаки гуляют без поводка. Сколько я болел после того, как в парке на меня кинулся зубастый адьярай на четырех лапах? Хозяйка сказала: «Икар ласковый! Он хотел с вами познакомиться...» И попросила снять Икара с дерева. Я снял, попрощался, возвратился в нашу квартиру и упал в прихожей.
Волосы у меня теперь не просто светлые — белые. Седые? Ну, значит, седые. Маме нравятся, и ладно.
Ночами я сижу на балконе, смотрю на звезды. В них горит время. Там, на небесах, хорошо, там всем хватает силы. Я знаю, я жил на небесах. Иногда я думаю, что главная беда заключена в теле. Мое тело тут, в ученом улусе, не приспособлено к жизни боотура. Что делать? Перестать жить?! Или стать большим, сильным, облачиться в доспех, а потом, как это делал Нюргун, снять доспех вместе с одеждой, сделавшись еще больше... Что дальше? Куда может завести меня этот путь? Что, если со следующим шагом мне удастся избавиться от тела? Освободиться от столба, к которому я прикован? Хотя бы лучом солнца, а вернуться домой, на небо?
Когда мне станет уж совсем невмоготу, я попробую.
— Пусть расширится твоя голова, — скажу я себе. — Пусть будет стремительным твой полет!
А что? Обычное дело.